Когда мне было мало лет, и я еще не научилась прятаться от оценок и мнения окружающих, я искренне фанатела от самых разных людей, вещей и событий. Когда мне хотелось чего-то, мне хотелось этого всем существом. Потом я стала немного подростком, и одновременно кончилось почти все хорошее и стабильное, что есть в жизни человека. А одновременно я научилась складывать свои желания под гнет обстоятельств. Сейчас из меня словно бы вынули то, что закрывало сверху. Ростки длинные-длинные, бледные, змеятся по самому дну души в поисках света, пытаясь найти прореху. И вдруг – бабах! – ливень из света и тепла. В этом есть одно но: это не солнечные свет и тепло, это лампа досвечивания на подоконнике. А если не солнце, то, значит, и не живая земля, а кадка. Корни придется скручивать колечками. Меня будут подрезать, пересаживать, мною будут управлять неравные мне силы. Но так страстно хочется кинуться на эти свет и тепло! А может, надо? Ну отсохнет и отвалится, впервой что ли?
Я все метафорами, а надо бы в реальность.
Начали происходить события, к которым у меня нет ни ответа, ни опыта. Мы встретились вчера на площади перед театром, у фонтана. Я не знала, что Н будет прямо с поезда. Я думала, что, ну, как-то он о себе позаботится. Прощальное наше письмо было накануне утром, он написал, что приедет немного заранее, так что мне можно не опаздывать, впадая в роль юной ветреницы. Меня это не только удивило, вроде как не была замечена за подобным. Когда я пришла, этот взрослый рослый и проницательный мужчина сидел под моросящий пакостью на краю подсвеченного фонтана и ковырялся в телефоне, а за спиной его свисал очевидно не городской рюкзак, изобилующий пустотами. Данный рюкзак был с ноутбуком, какими-то бытовыми штучками и необходимым минимумом городского человека. Я не собиралась ни в кого стрелять, оправдываясь страхом загнанного зверя, но момент оказался столь очевидно неравновесным, что цинизм и злая ирония так и полились из меня защитным водопадом. Первое желание – выставить ладони и закричать: «Аа-а! Нет, пожалуйста, не надо пародий!» – было малоэффективно подавлено. Я стала говорить какие-то недобрые вещи на тему дресс-кода в приличных учреждениях. Н отшучивался, что он в брюках наперекор джинсам, а гардероб придумали еще в каменном веке.
Началось лучезарно освещенное фойе и тепло ароматизированного многодесятилетней лакированной мебелью помещения. Наступило прощание с верхней одеждой, оставившее нас в образе благородного отца и романтичной… дочери? Мелко-крапчатая рубашка на запонках, идеально подходящие к ремню ботинки, дрожащий и горящий взгляд. А что я? Чужая роль, чужие выдумки, да еще и не в должной мере продуманные. Предложение руки без сердца – опоры на локоть, похлопывание по ноге билетами, добрая и озорная улыбка, рассказ про юношескую влюбленность в русский балет. А что я? Я могу только слушать. Я люблю танцы, я не понимаю танцы. Я люблю наблюдать спонтанные движения и не понимаю их постановочный язык. Меня не соблазняют тридцать два фуэте черного лебедя. А вот то, как человек поворачивает ко мне голову, одновременно с плечом и слабым наклоном торса, – говорит мне ох как много.
Ида – прекрасна. Эта пора – конец старого мира и умирание величия. Оказалось, что это волшебный ключ, открывший мое сердце тогда, когда я ждала этого меньше всего.
Так что балет совершенно не важен, «не Велюров! Он – орудие». А важно кофе после балета. Когда мы вышли из зала, я превратилась в набор кадров – то застыну с кончиками пальцев, недонесенными до губ на пару миллиметров, то вздохну в неподходящем месте и слишком глубоко, вынимая нож собственных ассоциативных образов из легких. А Н спросил меня, помогая надеть пальто:
– Ирин, расскажешь? Я примерно догадываюсь, что тебе нужно рассказать.
Меня прорвало, как плотину:
– Я собираю себя по кускам, пытаясь по памяти восстановить картинку с крышки коробки. Н, ты прав совершенно, я очень сильно любила. И все закончилось. Я совершенно не хотела, чтобы все заканчивалось, он не хотел. Все могло быть как-то по-другому, потому что по-другому бывает у большинства людей. А теперь я проживаю один и тот же сон о немыслимом желании любви и готовности увидеть и почувствовать ее в том, кто подходит и не слишком против. И вот сейчас меня очень-очень больно ранила очередная моя попытка. Беда вся в том, что я потеряла бдительность и искренне влюбилась эдаким замещающим любовь чувством. Знаешь, когда не чувствуешь, что можешь вот прям сегодня переспать с этим человеком, и от этого все станет только лучше. Когда мысль о том, что, возможно, вы когда-то будете жить в одном доме и видеть друг друга утром со спутанными волосами, вызывает тревогу, а не горячую нежность. Но все хочет тревоги и интриги, встреч под луной. Блин, когда все в душе хочет того, что пишут в книгах и сценариях, а не того, что бывает в жизни. Когда он не обнимает тебя со спины, а заглядывает в глаза.
