Меня обдали холодом. Туда я его не пущу! Туда я никого не пущу! Это спасательная территория, это доказательство того, что в мире можно жить, что я не недотягиваю до планки, а просто оказалась не там и не тогда, и не с тем. Я не скажу ему про Александра ничего. Я никогда и никому ничего не скажу.
– Девичьи мечты и фантазии.
Это правда. Или мне надо в дурдом. Я много, очень много думала об этом. Я уже решила однажды, что мне не надо на лечение пилюльками, а значит, оставлю все так, как есть.
– В смысле – вымысел? Или ошибка?
– Стечение обстоятельств. Можно сказать, что и фантазия. Это не имеет отношения к делу.
– Ну как же не имеет, если ты с самого начала сказала, что знаешь, что бывает иначе?
– Блин. Давай договоримся, что я такого не говорила, а ты не слышал. Считай, что это мой императив и звездное небо, идет?
– Ну, пока – ладно.
Кофе еще оставался, что вынуждало к какому-то конструктивному продолжению. – А ты как? Когда не мне, ты пишешь загадочные вещи!
– Я – хорошо, я давай не буду перебивать впечатление своими историями. Или – откровенность за откровенность? Я пишу о женщине типа «Жуковский», которая в срочном порядке решила, что ей нужно вступить со мной в отношения. А я смотрю и чета ржу.
– Да. Ранить не надо, а ржать – почему нет. Ну я вот читаю тебя последние дни, как О’Генри. Просто эстетическое наслаждение и восторг.
– Ирин, а хочешь путешествовать?
– Смена темы. Да, хочу, но сейчас это не вписывается, и нет достаточно денег.
– Тур выходного дня?
– А зачем?
– Я, конечно, ответил про себя, но думаю я сейчас про тебя: тебе нужно переключиться. Тебе нужно что-то аналогично сильное.
– Работа? Учеба? Я вся в них, они сильные, как клещи или кулак.
– Новое.
– Новое в меня не влезет, кажется.
– Ида вот очень хорошо поместилась.
– Ида не новое, я ее в детстве на стенку булавками пришпиливала и впадала в сладострастное вожделение такой пластики себе. А когда поняла, что высокой и худой экзальтированной бесовкой мне не быть – пришпилила в сердце.
– Надо попробовать.
– Н. Ну, а вот что. Париж не нов, там Хэм. На него я буду смотреть его глазами. Маленькая Европа – та же деревня, или хуже того – деревня Феллини. На Восток у меня баблосиков не хватит. Индия не нова – там пол моей биографии культурного толка, и индусы, которые все это испортят своими кривыми зубами. Англия – ну, возможно. Россия – я до хрена, где была. Поход я сейчас не выдержу – мокро, холодно, почти снег. Африка – прививки. Австралию и Южную Америку даже не рассматриваю.
– Ты, как всегда, детальна. А новое – в плане событий? Тебя развлекали? Водили по кафешкам утром и барам вечером?
Ой-й-й-й. Ой, мамочки! Беги, Лола!
– Нет. Мне писали поэмы в гжелевых тонах («Балтика-5», баночное).
– Ты бывала вне ответственности за себя?
– Нет.
– Может, попробовать? Обратись к маленькой себе – чего хочет девочка, которая там, внутри, у руля?
– Убить себя об стену и все закончить.
– Ха-ха. Нет, это другой какой-то голос. У ребенка всегда воля к жизни.
– Не знаю. Правда. Слушай. А ведь правда не знаю, вообще не слышу! Опаньки!
– Вот! Послушай.
– Зеркало, Н, у нас какие дальше планы?
– В туалет зайти и домой ехать.
– Ты прекрасно сенсорен!
– Что есть.
– Недоступная мне высота наших глубин! Так, там ведь мальчики налево, девочки направо, да? Тогда я тоже. И пойдем.
Мы вернулись к столику, собрали свои вещи и, почти молча, прошлись еще немного. Попрощались с обещанием написать, клюнув друг друга в щеку. И разошлись.
А я вот сижу сейчас и думаю – про девочку. А что там? Там какая-то омертвелость…
Девочки вообще как-то и нет. В то же время, раз ее видно невооруженным взглядом сквозь геологические слои, она есть. А какой я была, когда не знала об ограничениях, накладываемых реальностью? У меня же куча воспоминаний, таких ранних, что глазами я их не вижу, только осязаю, чувствую носом, в груди и животе. Там безудержная радость! Надо ж. Я так на это не смотрела никогда. Там воля к жизни безумной силы. Там выживший человек, которому достался весь этот любящий его мир. Я помню, как замираю от восторга, что деревянные ложки могут ритмично и красиво стучать. Помню вкусовое предощущение чая с молоком и запах чего-то теплого и воскресного с кухни. Помню свое отражение в черной зеркальной поверхности старого пианино. Помню загадочные завихрения, возникающие в голове, когда я стою одной ногой на маленьком деревянном кубике, поджав под себя вторую.
А постарше? А там кислые подфиолетовевшие сливы на дереве и победа над дворницкой собакой. А еще загадочный чужой детский сад, в который можно влезть через дыру в заборе. И там пироги с капустой, на столе, отпотевающие под кухонным полотенцем. И там шуршащая и погромыхивающая клюква, рассыпанная на полу. И там мои родители.
