Мы знаем друг о друге то, что никто не знает. Это делает нас очень близкими людьми, такими близкими, какими только могут быть настоящие враги. Что я точно знаю – что больше он не ранит меня ничем. Он сделал свой выбор, он не захотел идти туда, куда я его позвала. Не захотел идти туда со мной вместе. Он имеет на этот выбор полное безоговорочное право, а вот я ошибалась, навязывая ему саму необходимость выбора. Он так хорошо прятал, я нашла. Он будет мстить, показывая свое счастье. Я буду резистентна, показывая свою дорогу из желтого кирпича. Куда идет он, я не знаю. Видимо, к трону короля. Он из победителей, он сделает этот мир, прогнет под себя.
А мне противно жить в таком гнутом мире! Я уйду в совсем другое место и время. Я откажусь от соревнования. Я должна вынести только урок. Я должна что-то еще узнать о себе. Что-то такое, чего не знаю, что даже не предполагаю вообще.
А потом я попрошу Н меня подлечить. Я прямо сейчас ничего больше не скажу и не подумаю. А вот потом – потом я попрошу Н сказать свое слово. И я постараюсь найти в своем новом и действительно дивном мире ту дверь, куда еще можно зайти. В мире, оказывается, так много людей. Хороших тоже много. И довольно многие из них хотят быть связанными друг с другом.
Вот только интересно, почему на этом отрезке времени у меня нету рядом женщин. Совсем нету близких женщин. Есть мои подруги, которые гораздо больше подруги между собой, у которых есть своя другая жизнь. И я в их мире – странная нетипичная личность. Мне рады, меня уважают. На этом все. А я очень благодарна, что меня приглашают сесть в лодку, плывущую далеко и неизвестно каким путем, но – отсюда.
Кто же у меня есть? У меня есть Н. У меня есть друг с Тральфамадора, с которым мы летим параллельным курсом, обсуждая в переписке важные темы бытия, и никогда – реальную жизнь. У меня есть коллега, с которой мы очень интересны друг другу и обе не вписываемся в жизнь друг друга за пределами кабинета. У меня есть сестры, которые знают меня всю мою жизнь, а значит, некоторые уголки моей сущности им знать нельзя. У меня есть старшие товарищи, которые разрешили мне быть в их обществе, ценят меня, но не знают, как ко мне относиться, поскольку я ну вот такая – сплошной анахронизм.
Кто ЗНАЕТ меня? Меня знает Н и Принц. Меня знает сестра. Но именно ей вот это все нельзя знать, а иначе она не сможет больше сохранять то отношение ко мне, которое есть. Она не должна узнать, что я так уязвима, что мне может быть больно. Это причинит боль ей. Я люблю ее больше, чем нуждаюсь в помощи.
Я отнесу себя на экспертизу к Н – ему будет интересно. Я напишу себя под маской на Тральфамадор и прочитаю ответную почту. У меня так мало хороших людей! Оказывается – так мало! Я не думала… Я буду бережнее, буду лучше беречь их. А вот сейчас буду беречь их от того, что со мной происходит.
Холодная вода. С кусочками ледяной взвеси, с пленочкой на поверхности, которую надо протыкать, погружаясь. Все это, все это. Я сейчас сведу концы с концами. Потряхивает, ржать охота, выпить надо. Зеркало ждет подробностей – пиликает болталка. Несколько завуалированных текстов уже лежат на наковальне общественного мнения. Я смотрю в щелочку для почты – не пройдет ли кто там, в большом мире, и не скажет ли – что думает о дураках и дорогах.
Итак. Что же есть. Есть я, есть мое сумасшествие при формально очень здоровом положении дел. Есть Н, который ровно в тот момент, когда я стояла перед дверью подъезда, методично счищая снеговую кашу о краешек бордюра с подошвы, написал и спросил, чего это я громко молчу несколько дней мысли и пишу всякое дьявольски иносказательное со словами наоборот. А еще случилась книга, которую я откладывала для прочтения весь год, а сейчас, чтобы отвлечься на несколько дней, начала читать. «Механическое пианино» Воннегута. «Механическое пианино», в котором кто-то, читавший ее до меня, написал карандашом на полях над текстом: «Я люблю тебя, Андрей». А еще случилось «она была подобна дикой хризантеме». И случилось коллективное снежковое побоище после работы, где мы валялись, прикрывая ранимые места и отстреливаясь до мокрых носков, а потом шли одной веселой и нервозной кучей к метро – стекать и сохнуть. И с чего бы я во всем этом участвовала, и с чего бы разделила радость и всеобщее возбуждение – со всего этого я была звана в бар на обязательное пятничное возлияние по случаю окончания месяца и начала следующего. И там были дикие танцы с (сама не знала, что оно так может произойти) флиртом на грани фола.
Видимо, так бывает, когда стараешься не смотреть на очень яркий источник света: шаришь глазами где угодно. Такое чувство, что моя жизнь расслоилась, тектонические плиты наползли друг на друга. Я наделала дел, за которые придется платить, и которые совершенно точно придется разгребать. И все это – в ожидании сегодняшнего дня. Что я делала? Наращивала толстокожесть? Доказывала что-то себе? Кутила напоследок?
