Я помню эту волшебную пустоту в голове, которую так красиво и исчерпывающе описывает нейрохимия, манипулируя названиями гормонов и нейротрансмиттеров и ничего не говоря о сути. Эту волшебную пустоту и замирание в движении, когда вы касаетесь друг друга, когда он ведет пальцами по твоей руке от ладони к сгибу локтя. Когда ты смотришь ему в глаза и не видишь там ни сказочной красоты, ни тревоги, заставляющей напрячься… а только бесконечную доброту, нежность и радость. Спокойную и уверенную радость – смотреть на тебя, смотрящую на него. Когда он говорит тебе: «Любимая», а ты ему – «Любимый». И за этими словами ничего не спрятано. Это констатация факта, это Имя. Вас теперь так зовут. Вы прошли инициацию, и теперь это – ваше имя тотема. Любимая, Любимый. И можно, и хочется еще добавить – мой.
Когда он знает, как отреагировать на твою нервозность, а ты знаешь, как поступить с его раздражением. Когда он предугадывает – потому как угадывать не надо – нужное движение. Когда тебе так хорошо с ним, как только возможно, и как ты не знала, что может быть. И ты не сомневаешься, что хорошо ему, потому как он весь состоит из этого «хорошо». И вы просто звучите вместе. Вы улыбаетесь друг другу внутри, и даже в сложные, напряженные, противоречивые, больные моменты чувствуете из глубины – Любимый, Любимая. Тот человек, заменить которого невозможно, не изменив себе.
Никто не придумывает сложности и не грезит о расставаниях и ссорах, но жизнь фактами сама умеет так извергаться, что трудностей будет предостаточно, и нужно будет искать способы – жить ее, жизнь, сквозь них, трудности.
Мне необходимо вспомнить любовь. Иначе я, кажется, пойду на поводу у внутренней пустоты и наполню ее очередным театром одного актера, заняв этой затейливой игрой и ум свой, и чувства. А я очень этого не хочу. Я только что обнаружила, как изворотливо бывает сознание в желании не менять себя, отыгрывая одно и то же просто со сменой тональности или, допустим, темпа.
В отличие от первой вторую неделю я жила в сплошном беспокойстве. Папа смотрел на меня подозрительно и пронзительно, словно бы ждал инициативы к продолжению разговора. Семейство собиралось в отпуск, в связи с чем мне передавали хозяйство, проверяли, умею ли я нормально тратить деньги и вообще – мой уровень самостоятельности и автономности. Среди прочего это реализовалось через поручение ездить раз в три дня на дачу за урожаем и общеаграрными мероприятиями. Так что событий было много и густо, а эмоциональный фон точнее всего передавало слово «беспокойство». Это все ничего не значило бы, плавали, знаем. Но меня изнутри рвало противоречиями. Я ждала выходных, ждала того, что они должны совершить со мной и с моей жизнью, боялась этого, боялась ошибиться, себя, неправильного решения, упустить, поторопить. Я совершенно не понимала, что же должно произойти и как мне следует вести себя. В середине недели я поняла, что болею. Что горло разрывается на части и горит огнем от невысказанных слов и слез паники дезориентации. Мне немыслимо хотелось отдать решение всего-всего происходящего на откуп Александру. Но тихий дятлообразный внутренний голосок долдонил, что это не разовая акция, что мне потом иметь дело с последствиями его решения. Что он не должен думать за двоих и расхлебывать то, что может получиться. Каждую ночь мне снились эротические кошмары. Я просыпалась в поту, с ледяными ногами, захлебываясь от экстаза, страха и напряжения. Мне казалось, что люди видят меня насквозь и издевательски смеются, я куталась в самую безобразную из своей одежды, пряталась по углам – лишь бы никто не распознал, что со мной происходит. Рвало меня между двумя крайностями: первая – я хочу его, я люблю его, я не вижу никакого смысла ждать чего бы то ни было и что-то откладывать. Мне предоставляется возможность откусить огромный кусок пирога и шагнуть в другую реальность себя, начав новый этап биографии. Вторая – мне не с чем сравнивать, я замахиваюсь на то, что не понимаю. Мне страшно, ведь секс в сплаве с любовью – это такой уровень близости, который подразумевает, что свободных друг от друга частей души у вас больше нет, что человек теперь внутри вас целиком. Мне было страшно за все: что я совсем еще молодая, что я совсем не знаю, что впереди, что я могу оказаться в идиотским положении, что меня еще ждет школа, а потом вышечка. Так куда же спешить – все будет в свое время.
В пятницу меня с утра долбануло температурой, но к обеду отпустило, хотя я мерзла как цуцик, что в середине лета было совсем странно. Старшее поколение смотрело на меня с укоризной – им было неприятно уезжать, оставляя меня не с румянцем во всю щеку, а с не пойми чем в качестве здоровья. Они сердились.
