Что было в тот вечер? Был красивый летний закат, на который мы смотрели через тонкую штору. Было горячее предночное марево, была ночь. Была всякая еда, которую мы готовили себе вместе, когда хотелось. Была красивая музыка, которую я нашла среди грампластинок. Был даже кусочек «Небесного замка Лапуты». Было рисование и немного фото. Был сон и гудение холодильника. Было легкое дымчатое утро, овсяная каша на молоке, терпкий чай со смородиной и мятой, несколько ломтиков шоколадки. Потом были сборы, я не хотела, чтобы он провожал меня, и не могла ехать провожать его – это было бы неверно. Так что я отпустила его на остановке, смотрела сквозь стекло, а он смотрел на меня. Но это было очень недолго, автобус уехал, изображение потерялось. И я ушла пешком к себе. И начался месяц, центральный месяц лета, в течение которого не было ни одного искреннего разговора с человеком и искреннее молчание с собакой. В тот месяц я набивала себя фильмами и книгами. А от Саши пришло два письма, и два письма я отправила ему. Но говорить было невозможно. Письма были короткими, маленькими. Мои состояли почти сплошь из рисунков, его – полностью из фотографий с короткими комментариями.
Ничего невозможно прибавить к словам: «Я люблю тебя. Я люблю тебя каждой частью себя. Ты замечательный человек. Я так рада, что ты есть. Я так рада, что ты меня любишь. В моей жизни не случилось ничего лучше, чем наша встреча». Ничего невозможно прибавить к словам: «Моя ненаглядная, милая, хорошая. Моя любимая, любимая. Я люблю тебя, жду тебя, я помню твой запах и тепло. Хочу к тебе вернуться». Все остальное – кучеряшки на раме вокруг картины.
А что же было? Что случилось со мной и что я чувствовала? Счастье.
Можно сколько угодно знать о том, какой уровень серотонина и мелатонина в крови должен быть для вызывания того или иного состояния. Можно читать и копить опыт, верить словам очень талантливых людей, умеющих называть процессы. Все это объяснит, и ничто из этого не даст состояние счастья. Тот покой, уверенность, доверие и радость.
Я лежала рядом и смотрела ему в глаза, а он улыбался от небольшого смущения, что его рассматривают, и тоже смотрел на меня. Я закрывала глаза и трогала носом и губами его руки, плечи, живот. Он приникал ко мне, вчувствуясь всем собой, запоминая и улавливая – какая я. Мы мало говорили и в основном о незначительном, о том, что сказать необходимо, вроде: «Тебе сахар в чай положить?» Мы обсуждали что-то, шутили, острили. Но все это делалось по привычке. А тем временем, пока рот произносил слова, мы впечатывались в сознание и жизнь друг друга. Если он подходил ко мне со спины, протягивал, например, руку к верхним полкам, я прикасалась к нему головой, лопатками, локтем. Касание, и снова по-отдельности. Когда я сидела рядом, он дотягивался до меня рукой или пальцами ноги, гладил меня по стопе – я тут.
Когда я рисовала его, а он рассказал вдруг, что при первой самой нашей встрече, той, что была с грибами и температурой, очень сильно захотел со мной познакомиться и совсем не придумал, как это сделать. Когда он включил «Ночь» Антониони, а я спросила: «Почему именно «Ночь»?» – и он сказал, что ничего не понял в этом фильме и хочет посмотреть его со мной, чтобы я объяснила, или чтобы понять самому. А я выключила, сказав, что у Антониони нужно смотреть «Забриски Пойнт». И он смотрел со мной всю любовную сцену в песках и весь арест. И потом поставил на паузу, помолчал, промотал до взрыва вертолета, сказал, что это гораздо лучше «Ночи». А я уложила его на спину и стала рассматривать руками. А он медленно и глубоко дышал.
Когда в моменты предельной близости, в те, где необходим гипнотический ритм, его не было. И все скомкивалось, останавливалось, превращалось в медленное объятие. А потом, в очередной раз я так повернулась к нему и так направила его за руки, прикоснувшись чуть выше запястий, что этот ритм появился, пусть и не обычным путем, возникающим единственно возможным способом. Когда я узнала его в ощущениях, а себя – так, как не знала никогда. Когда все это было, последовательность и очередность – разве это важно? Время умеет растягиваться и сжиматься. Чувства перетекают в ощущения, а душевные состояния в нервные импульсы. То, что трогают пальцы, видят глаза или слышат уши – превращается каким-то образом в то, что есть я.
Я проснулась среди ночи попить и открыть балконные окна, чтобы было не так жарко. Когда я вернулась в нашу импровизированную кровать и легла, он повернулся ко мне сквозь сон и обнял ногой и рукой. Я никак не могла, даже не знаю, что… Я знаю себя – то, что происходит со мной. Но неужели что-то, кроме мира в моей голове, еще есть? Люди могут чувствовать и переживать? Неужели я могу быть любима и нужна. Это не было сомнением. Это было открытием. Я любима, и я нужна. Тому, от кого все во мне превращается в здоровое и доброе.
