Она исчезла полностью

Бывают, конечно, досадные мелочи и помехи, как с этим Георгием Степановичем. Но их решать легко и просто, по мере поступления.

Или этот юнга Миша. Тогда, на пляже в Лебяжьем, я его сразу срисовал. Увидел, что он на меня стойку сделал и с бабой своей на «Хендае» сраном принялся следить, выяснять, где я обитаю. Я хоть в лицо его и не особо признал, все-таки восемнадцать лет прошло после нашей первой встречи на яхте, но понял, что этот чувачок как-то связан с моим прошлым и поэтому заслуживает смерти. И ему в итоге пришлось умереть.

Тут вдруг выступила долго молчавшая и крепившаяся Римка. Зло сузив глаза, она выпалила:

— Что это вы тут нам, по сути, явку с повинной демонстрируете? Не боитесь? А если на нас записывающие устройства надеты? Вы ведь нас даже не обыскали.

— Да что вы мне можете предъявить? Эту нелепую видеозапись, сделанную Мишей? Или твои, Римма, личные показания? Так ведь и он, и ты видели на яхте совсем другого человека! Которого больше нет!

— Можно сверить отпечатки пальцев, — возразила Римма, — а еще в арсенале правоохранителей имеются ДНК-тесты, не слыхали?

— Да кто будет со всем этим возиться? Вы что, еще не поняли, кто за мной стоит? Вряд ли эти мои люди позволят меня вот так взять, да и снова арестовать. Очень у меня нужный бизнес, много я всего знаю. Не станут они меня сдавать. Поэтому здесь и сейчас — в этом городе и этой стране — я могу практически все. И для начала покончу с вами. Как-то вы мне оба успели надоесть — бегать за вами по Москве, Питеру и Подмосковью.

Он, вероятно, нажал тайную кнопку под столом — вошла пара охранников.

— Эвакуируйте их на базу, — приказал Рыжиков, — а там можете закопать.

И тут ситуация резко переменилась. Раздался дикий шум из коридора. Крики. Хлопки.

— Всем лечь на пол! Руки за голову!

Группа захвата вбежала в кабинет и не стала разбираться, кто здесь за «красных», а кто за «белых», — уложила лицами в пол и хозяина, и охрану, и нас с Римкой.

А потом раздался властный голос:

— Поднимите их. — И в комнату вошли три человека.

Один, мне совсем незнакомый, второй — знакомый заочно, по переписке, а третий — известный очень хорошо.

— Этих троих посадите на прежние места, — скомандовал кто-то, — они заслужили, чтобы их разговор продолжился.

Нас с Риммой подняли с пола и усадили на те же стулья.

Вновь прибывшим лицом, которое было мне хорошо знакомо, оказался мой старинный друг Перепелкин.

Второй мужчина, неведомый, судя по властным повадкам и распоряжениям, руководил операцией.

И наконец, женщина — видимо, та самая бывшая жена Ольга Ивановна Ружгина, ныне Борева. Выглядела она, знаете ли, из серии «коня на скаку остановит» — лет пятидесяти пяти, бой-баба, с мощными ручищами и пронзительным взглядом.

Ружгина-Рыжикова тоже подняли, но руки его успели сцепить наручниками, и он стоял, бледный, опираясь спиной на собственный антикварный стол.

Женщина подошла к нему вплотную, усмехнулась:

— Узнаешь?

— Да. Хотя ты очень, очень постарела.

— Ты тоже стал настоящим старпером.

Он презрительно ухмыльнулся.

— А теперь смотрите! — Она обратилась к сопровождающим. Среди них был человек с видеокамерой, который снимал все происходящее.

— Расстегни рубашку, — предложила она Руж-гину.

— Хочешь вспомнить былое? — глумливо ответствовал он. — Увидеть мой мощный торс? Приникнуть к нему своими устами?

— Да боже упаси.

— У меня, ты видишь, руки заняты. Можешь, как в прошлые времена, раздеть меня сама. Ты это любила.

— Ага, когда ты был пьян в зюзю и не мог сам с пуговками справиться.

Дама воспользовалась приглашением и расстегнула рубашку бывшего мужа на три пуговицы, обнажив его грудь. Появилась татуировка — явно не гламурного, а блатного вида: десятиконечная звезда, в нее вписан оскаленный белый лев.

Мой друг Перепелкин пояснил на камеру:

— Подключичная звезда вора в законе. Означает «Держи зону в страхе и повиновении. Дави контриков, фраеров и сук».

— Именно такая тату размещалась на теле моего бывшего мужа, Вадима Ружгина, — проговорила на камеру Ольга Ивановна. — После того как он сбежал, изменился весь, и лицом, и документами. Но, смотрите, татуировку выводить не стал. Пожалел. Наверное, потому, что она для него — как орден. Волшебный знак повелевать людьми. Чтобы слушались.

Римма добавила:

— Миша Маруздин, мой друг и матрос, который стал свидетелем убийств, по ней узнал Ружгина пару недель назад на пляже в Лебяжьем. А тогда, в две тысячи пятом, на яхте, как раз Мишенька стоял к убийце лицом, поэтому разглядел татуху. Я, к сожалению, ее не рассмотрела.

Ружгин-Рыжиков оскалился, точь-в-точь, как лев на его татуировке.

— Кишка у вас тонка сажать меня. Обосретесь.

— Все равно мы с тобой, Вадик, вряд ли когда увидимся, — начала женщина, — передачки я тебе точно таскать не буду и письма на зону писать не стану. Поэтому хочу высказать все, что накопилось. Стало копиться еще тогда, восемнадцать лет назад, при тебе, и вот во что вылилось. Тебе понравится.

Рыжиков сделал презрительную рожу. Дама продолжала: