— Я ведь сначала очень обижена была, когда ты сбежал — ты ведь, не сказав и не попрощавшись, и от меня ноги сделал, не только от хазар. И деньги не только у них украл — мои скоммуниздил тоже. Я ведь тогда, в две тысячи пятом, если помнишь, свой бизнес имела, и успешный, — пояснила она, апеллируя к нам, слушавшим. — И Вадим Ружгин перед бегством из моей доли ухитрился около двухсот тысяч долларов за границу вывести. И драгоценности мои стащил, в том числе фамильное колье, которое в триста тысяч долларов оценивалось. Ты его тогда своему помощнику Каневу передал, который тебя в море ловить должен был? И которого ты сам задушил потом у него на квартире? А колье забрал и вывез или здесь, в России, до поры припрятал? Потом, сменив личину, вернулся сюда и достал его?
— Мне, чтобы тебя тогда, в две тысячи пятом, сыскать, даже частного сыщика посоветовали нанять, — продолжила женщина, — того самого, что на хазар работал — Георгия Степановича. Но потом отношение мое к делу переменилось — как и к тебе, Вадим. Ко мне ведь тогда, за месяц-два до твоего исчезновения, как и к тебе, подъезжал следователь из городской прокуратуры, на допросы вызывал, всякие закидывал вопросики. И еще в ту пору, когда ты здесь был, в городе, проскочила между мной и ним, этим следаком, что называется, искра. Но я тогда с ним ни-ни, хоть он меня и в рестораны звал, и в Мариинку на Вишневу, и в Париж на уик-энд. Я верная жена была, хотя Олег Борев, так его величают, мне очень и очень по сердцу пришелся. А когда ты, мой благоверный, меня обобрал и свалил — тут меня ничто не стало сдерживать. А Борев к тому моменту как раз со своим собственным неудачным браком разобрался, и стали мы с ним вместе жить-поживать, добра наживать. Как поженились семнадцать лет назад, так с тех пор и не расстаемся. И он, конечно, тебе, Вадик, не чета. С ним я счастлива — чего никогда с тобой, Вадик, не достигала. И физическое удовольствие получаю — а с тобой ни разу не имела, все время тебе по этому поводу врала и симулировала. А муж мой венчанный, помимо того, что в интимных делах хорош, прекрасную карьеру в своей профессиональной сфере сделал. Его довольно быстро в Москву перевели, он вверх по своей линии пошел и сейчас в Следственном комитете первый зам. Поэтому к делу сему, в коем фигурирует человек, лично его возлюбленную обидевший, относиться будет со всем пристрастием. Теперь легко будет доказать, что Вадим Ружгин, убивший двоих человек на яхте, а также Канева в доме Ленсовета, и ты — одна и та же персона. Да и на теперешнем тебе, под именем Рыжикова, многое висит: убийство Михаила Маруздина, заказ Риммы Парсуновой и вот теперь Павла Синичкина. Поэтому полагаю, что ты из этой прекрасной квартиры довольно скоро переместишься на нары в места, не столь отдаленные.
Она сделала знак, и властительный человек, пришедший с нею и Перепелкиным, сказал, адресуясь к группе захвата:
— Заберите его.
У Игорька был спектакль, и теперь, когда ни ей, ни Синичкину не требовалось скрываться, он с чистой совестью принес им контрамарки.
Синичкин вообще по жизни в театры не ходил — во всяком случае, за полтора года, что прожили вместе, она не могла припомнить подобного прецедента. Разве что в кино на какой-нибудь боевик его можно было вытащить.
Римма тоже, по понятным причинам, в Малый драматический, как и на другие питерские представления, в последние восемнадцать лет не хаживала, поэтому предвкушала с волнением. И ее снова, как в далекой юности, поразило плотное, мощное действие, внимание актеров к каждому слову и душевному движению. Чехов, да. И такая глубокая трактовка.
Только Синичкин в кресле рядом, кажется, дремал.
Она заранее купила букет — как лучше поблагодарить актера, чем подарить ему цветы, да прилюдно!
После спектакля, на овациях, протиснулась к сцене, и в то время, как все передавали охапки примам, выдала двадцать пять алых роз Игорьку. Тот просиял.
На поздний вечер они запланировали отвальную. Заказали столик на троих в ресторане «Мариус» на Марата — работает круглосуточно, недалеко от театра и от дома, пиво, как уверял Карадинский, хорошее.
Сели в полночь, заказали жареные колбаски, рыбу из своей коптильни, пирожки. Игорь был утомлен после спектакля. Римкин букет он оставил в гримерке.
Они поднимали тосты: за искусство, за частный сыск, за справедливость.
Поздней ночью, в третьем часу, возвращались домой на Ломоносова. Когда шли по Загородному, Игорь придержал ее, взял под руку. Тротуары узкие, и Синичкин, нисколько не желая навязывать свое общество, ушел вперед. Посвистывал, глядел по сторонам на фасады ночной улицы и к их разговору вроде бы не прислушивался.
— У тебя ведь ничего с Павлом нет? — спросил актер.
— Нет, — легко откликнулась напившаяся настоек Римма, — когда-то давно было, а теперь совершенно ничего.
— И зачем тогда тебе этот Синичкин?
— Мы просто коллеги, работаем вместе.
— Зачем ты теряешь время не на того человека, не на то дело? Ты ведь несчастлива!
— А то тебе заметно!
