Плюхается на свою койку, игнорируя все взгляды и вопросы.
— Почему тогда не сказал? — сечёт Гребенский, намекая на разговор пару дней назад.
— Гер, ну ты и тупой. — ржёт Даниил сверху. — Не твоё дело. Главное, что «кодекс» не нарушен, так что отъебитесь от Диксона и давайте спать. Нас завтра ебать во все щели будут. Лучше очко разработай.
— Я сейчас твоё разработаю. — взрывается Герыч гоготом, стягивая Иридиева за ногу вниз.
А дальше начинается стандартный пиздец армейского досуга. Успокаиваются все, только когда в кубрик заходит дежурный по роте и раздаёт всем пиздюлей.
Жизнь входит в колею. Построения и марши. Переписки и созвоны с Фурией. Несмотря на то, что моё отделение теперь в курсе, при встречах с Крис всё же осторожничаем. Дни тянутся бесконечно. Как и думал, следующие выходные я пропускаю. Кристинка расстраивается. Я и сам впадаю в какой-то депрессняк от того, что уже больше недели даже поговорить с ней вживую не могу, а впереди ещё семь дней, а то и все двенадцать. Царёвой этого не показываю, успокаиваю её, обещаю любыми способами найти возможность встретиться с ней, пусть сам понимаю, что это невозможно.
— Ну, Манюнь, не грусти. Улыбнись. — упрашиваю, вжавшись в тень забора. Она приподнимает уголки маковых губ в грустной улыбке. Даже не ругает меня, что ночью вышел на улицу. — Кристинка, ну правда. По живому режешь. Я тоже хочу тебя обнять. Очень сильно.
— Сильно-сильно? — спрашивает тихонько.
— Сильно-сильно, Крис. Надо потерпеть.
— Я скучаю, Андрюша. — сипит совсем уже печально.
— Блядь, Фурия… — выпаливаю, ощущая уже привычное давление в груди при виде её увлажнившихся глаз. — Если ты сейчас не перестанешь грустить, то я забью на всё и приеду к тебе.
— Не вздумай! — вскрикивает, утирая глаза. — Точно в дисбат загремишь, Андрей!
— Зато ты не будешь плакать. — толкаю, улыбаясь.
— Я не плачу! — ощетинивается скорее по привычке.
Я уже перестал обращать внимание на её колкости и резкость. Просто Крис такая. Ей сложно измениться. Особенно на расстоянии. А я, признаю, немного манипулирую ей. Иначе просто не получается.
Утром опять на площади. Парни зевают и трут глаза. Я кое-как держусь. У самого физические силы близятся к нулевой отметке, но надо выкладываться на всю.
— Нал-лево! — громко командует Гафрионов. — Правое плечо вперёд!
Выполняю на автомате и тут же сбиваюсь. Напарываюсь глазами на кровавого монстра и миниатюрную фигурку в коралловом платье и с развивающимися волосами. Фурия улыбается и машет мне рукой. Растягиваю рот и качаю головой, восстанавливая ритм.
— Дикий, блядь, что за косяки?! — во всё горло вопрошает взводный. — У нас парад через неделю, а ты на ровном месте спотыкаешься и весь строй сбиваешь!
— Прошу прощения, товарищ старший лейтенант!
Несколько часов отрабатываем марш и построение, а Кристинка так и стоит около машины и наблюдает. Когда дают команду вольно, не могу уже ни о чём другом думать. Подскакиваю к Гафрионову.
— Товарищ старший лейтенант… — начинаю запыхано.
— Пять минут. — предупреждает и указывает кивком головы в направлении Хаммера.
— Спасибо.
Буквально подбегаю к Царёвой, хватаю её за руку и затягиваю за тачку. Прижимаю спиной к обшивке и сгребаю ладонями щёки. На её лице светится улыбка. Глаза горят.
— Почему ты здесь? — выбиваю, гладя её пальцами, впитывая каждую чёрточку лица и оттенок счастья, отражающегося на нём.
— Любуюсь своим парнем. — шёпотом отрезает Фурия и обнимает за шею. — Поцелуй меня, Андрюша.
— Твою ж мать, Фурия, нас спалят. — хриплю, беря в плен податливые губы.
— И пусть. — последнее, что слышу, прежде чем потеряться в бреду её нежности.
С ним легко не бояться
Да, я не выдержала этой недели на расстоянии. Каждый день приезжаю на площадь, но обычно наблюдаю издалека, чтобы Андрей меня не заметил, но сегодня сдалась. Хотела, чтобы и он меня видел в новом платье. Выбирала его с расчётом на то, что ему понравится. Не слишком броское, но достаточно короткое и с круглым декольте. Признаюсь, хочется немножечко его подразнить. Судя по тяжёлому тактильному взгляду, которым окатывает — в точку. Ёжусь под ним, дрожу чуточку и откровенно плавлюсь.
Мамочки, как он смотрит. Столько во обсидиановой тьме клубится, что тянет сбежать либо от него, либо с ним. Остаться наедине и дать ему разрешение делать со мной ВСЁ! И это только от взгляда! А что он губами делает… Госпо-о-ди-и…
Раздев меня глазами, сняв всю кожу, играет на оголённых нервах. Вынудив меня откинуть голову назад, крепко фиксирует затылок и влажно, жарко целует шею и горло. Прихватывает сбоку зубами, заставляя трястись от желания. Всасывает мягко, ненапористо, не оставляя следов. Крупными ладонями с нажимом ведёт вниз по спине. Тормозит на пояснице, выгибая моё расплавленное его жаром тело навстречу своему раскалённому и твёрдому. Сталкиваюсь животом с его пахом и затвердевшим жезлом. Выразительнее дрожью захожусь.
Мамочки…