Заметив, что рука Эйдена сжата в крепкий кулак, словно он пытается себя сдержать, я поднимаю глаза. Оказывается, все его тело заметно напряглось, а на лице застыло суровое выражение. Тем не менее, несмотря на то, что манера его поведения ясно говорит о вспыхнувшей ярости, рука на плече остается нежной. Большой палец по-прежнему меня поглаживает, стараясь успокоить.
Эйден выдыхает через нос; челюсть слегка расслабляется. Он опускает руку, которая лежала на моем плече, и смотрит на стену позади меня.
– Мой отец тоже не был таким уж замечательным. Когда мне было девять лет, мы узнали, что мама беременна близнецами. Двумя мальчиками. Больные раком женщины очень редко беременеют, и она даже не думала, что сможет снова иметь детей, – продолжает Эйден. Оба его кулака сжимаются, а в апатичных глазах появляется тонко завуалированное выражение ярости. – Мой отец заявил ей, что из-за медицинских счетов и других выплат она не сможет их оставить.
Я задерживаю дыхание: настолько меня захватывает Эйден и его слова. Он редко открывается людям, и я не хочу делать ничего, что могло бы его обескуражить.
– Мама отказалась делать аборт, – продолжает он, – и отец ушел из нашей жизни. С тех пор мы его не видели.
На этот раз настает моя очередь утешать Эйдена, положив руку на его бицепс. Это ужасно. Его отец бросил девятилетнего сына и беременную жену, больную раком, потому что не хотел иметь дело со счетами.
– Отчим оказался не лучше.
– Что… – Я сглатываю, смачивая пересохшее горло, вроде как зная, каким будет ответ. – Что сделал твой отчим?
Мои слова, кажется, напоминают ему, где он находится и что говорит. Глаза Эйдена приковываются ко мне, а бесстрастное выражение вмиг возвращается.
– Ты упомянула столкновение. Кто-нибудь еще пострадал?
Я опускаю руку. Я знаю, что он переводит разговор на меня, и уважаю его желание. Для человека, который никогда и никого не впускает в свою жизнь, он и так уже много рассказал.
Я могла бы солгать. Это было бы проще и лучше. Но не могу этого сделать. Я не могу предать Эйдена после его честности и открытой уязвимости. Ложь стоит дорого, а я уже слишком долго в ней живу. Мое сердце почему-то требует, чтобы я была честной хотя бы один раз.
– Маленькая девочка. Ее звали Сабрина, – шепчу я. – Ей было всего шесть лет, когда она умерла. И это моя вина.
– Нет. Амелия! Нельзя…
– Это так, Эйден! – я перебиваю его. – Я опоздала на автобус! Я позвонила отцу, чтобы он забрал меня. Я села в машину с
Впервые после похорон Сабрины я плачу всерьез, позволяя эмоциям наконец-то вырваться на свободу. Эйден даже не колеблется. Его руки обхватывают меня, и он притягивает меня ближе. Мое тело идеально вписывается в его скульптурные руки. Я обхватываю его спину, прижимаясь ближе к теплу, а он крепко держит меня, пока я рыдаю.
Это объятие, этот ласковый жест от парня, который обычно остается бесстрастным и черствым, значит для меня больше, чем все остальное. Я никогда раньше не чувствовала себя в такой безопасности, не боялась быть уязвимой, поэтому мне хочется остаться в его объятиях навсегда.
Он кладет подбородок на мою макушку, одной рукой поглаживая спину. Другой рукой он зарывается в мои волосы.
– Это не твоя вина, Амелия. Ты не заливала алкоголь ему в глотку. Ты не давала ему в руки ключи. Ты не говорила ему подвергать опасности свою жизнь и жизнь единственной дочери. Это не твоя вина, и не смей себя винить.
– Но Сабрина мертва. Ее отец, Тони, потерял в тот день все. Его жена недавно умерла, а из-за меня погибла его единственная дочь.
Эйден кладет руки по обе стороны от моего лица и притягивает меня назад, чтобы я посмотрела на него. Он держит меня в заложниках своими серыми глазами.
– Это. Не. Твоя. Чертова. Вина. Отец Сабрины не смеет тебя обвинять.
Но он обвиняет. И я это знаю
– Тебя там не было, Эйден. Я пробралась на ее похороны, сидела в задней части церкви и мучилась от того, что все эти печальные люди собрались оплакать ее; все эти люди собрались, чтобы ненавидеть меня за то, что я забрала у них любимого ребенка.
– Прекрати, Амелия! – Эйден отпускает меня, отступает назад в разочаровании. Я сразу же начинаю скучать по его утешительному теплу. – Ты не виновата. Если кто-то скажет иначе, я собственноручно выбью из него это дерьмо.
Хотела бы я, чтобы он выбил. В тот день он не видел Тони. Отец Сабрины выглядел настолько разбитым, настолько неуверенным в том, что делать со своей жизнью, когда последнего живого напоминания о его жене больше нет.
Его глаза. Они были призрачными, тяжелыми от горя, полными боли. Я никогда не забуду тот взгляд, ведь именно его трансформация стала причиной моей испорченной жизни.
Со временем его взгляд перешел от боли к отчаянию.
От отчаяния к безнадежности.
От безнадежности к гневу.
От гнева к мести.
И все же я киваю, соглашаясь с Эйденом.
