Исчезли шпаргалки, никто не подсказывает. И вопросы дисциплины больше не тревожат учителей. В школе непривычно тихо. Ребята учатся по-настоящему; нет отметок «плохо», и почти нет «посредственно». Вот каково мужество детей!
Прибавили хлеба: по рабочим карточкам пятьдесят граммов, служащим сто граммов, иждивенцам пятьдесят граммов. Служащим выдают по триста пятьдесят граммов крупы и сто пятьдесят граммов сахара. Весь день казался праздником. Это стало возможно благодаря героической работе «дороги жизни», связывающей наш город с «Большой землей».
О нас заботится наша Родина!
Сегодня говорила с детьми об отношении к родным. Родители часто урезывают свою порцию еды, чтобы побольше дать детям. Пока дети здоровы, они не должны этого допускать.
Я знаю, что Тася берет на себя львиную долю труда в семье и делится с матерью каждым куском. Говорю детям:
— Только не проявляйте равнодушия к родным. Много вы сделать не можете, но ласка, даже небольшое внимание бодрят и помогают перенести трудности.
Поздно вечером ко мне зашла моя ученица Лена Павлова. Я в это время распиливала венский стул для своей времянки. Пила-ножовка моментально переходит в руки Лены.
— Мы с Галей живем сейчас совсем одни. Папа и мама у нас погибли. Мне так важно, чтобы Галя училась, а она хочет, чтобы училась я. Но я ведь старшая, и если кому-нибудь работать, так это мне! — говорит она, продолжая пилить.
— А кто вам воду носит? — спрашивает она. — Сами? Дайте ведро, мне ничего не стоит принести.
Вера Денисова приносит мне странички из своего дневника.
Она очень способная, одаренная ученица. Ее любимый предмет — литература. Преподавательница очень хвалит ее сочинения.
— Вера, ты пишешь ежедневно дневник?
— Нет. Я пишу, как отдельные сочинения, например, «Радость», «Голодный город», «Прощанье». Пишу, потом дополняю, переделываю. Это помогает мне в длинные зимние вечера.
Я хорошо понимаю Веру. Мне дневник тоже помогает.
— Про что же ты писала в сочинении «Радость»?
— Про елку. Даже не верилось, что она может быть у нас в Ленинграде.
В перемену, у топящейся печки читаю листочки под заглавием «Голодный город», данные мне Верой.
«… Таким был только один день, но он запомнится мне на всю жизнь.
Я шла за хлебом. В городе было тихо, очень тихо.
На панели лежат навзничь два трупа, один в нескольких шагах от другого. Они будто упали, обо что-то споткнувшись. Кто они? Чужие друг другу люди или муж с женой?..
Тихо падают крупные снежинки. Много снегу в складках одежды мертвецов.
Пройдет час, другой, и снег скроет их от людских глаз.
Стою в очереди. Снег давно перестал падать, и светит солнце. Зачем оно светит? Оно ведь сейчас не может согреть этого ледяного царства. Даже вода застыла.
Вот там, у крана для поливки улицы, образовался целый каток.
Люди идут с пустыми ведрами. Они ищут воды, а мы ждем хлеба. Мимо едет повозка, на ней трупы. С телеги свешивается голова мертвого мальчика: хорошее лицо, густые ресницы и широко раскрытые глаза.
Мне становится жутко. Хочу домой, но одной идти страшно. Иду с какой-то женщиной.
Этот день, мне так кажется сейчас, был самым ужасным в Ленинграде».
Хорошо, что дневник Веры я прочла в школе. Я должна ей помочь поверить в будущий день.
Жду ее в коридоре первого этажа.
Там так темно, что дети, проходящие мимо, меня не замечают.
Вдруг слышу голос Веры:
— А почему вы не сделаете, как у нас? Мы ходим за хлебом всей квартирой, но по очереди. Каждый стоит часа два, затем его сменяет кто-нибудь другой.
— И все согласились ходить? — спрашивает в темноте чей-то голос.
— Только одна женщина не захотела. У нее трое ребят, и она посылает их за хлебом. Так противно сказала:
— У нас самих есть кому постоять!
Мы выходим из школы. На улице девочки на минуту останавливаются, ослепленные белизной снега, сверкающего на солнце.
— Вера, а сколько человек живет в вашей квартире? — спрашиваю я.
Она смотрит недоумевающе, затем улыбается и говорит:
— Значит, вы слышали, что я рассказывала! Девять человек ходят по очереди за хлебом.
Мы идем по улице, и я говорю Вере:
