— Да, Крис, теперь последовало почти непременное упоминание о событиях на площади Тяньаньмэнь. Когда же это было? О боже. Так давно, что я уже не могу точно вспомнить. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом? Похоже, мисс Темплтон даже не отдает себе отчет в том, что сейчас страной не правит ни один из тех, кто стоял у кормила власти тогда. Но для мисс Темплтон, разумеется, мой довод — это так называемая неудобная истина.
Энджел снова рассмеялась.
— О, до меня наконец-то дошло. Это — древняя история! Как и Великий скачок, когда Мао уморил голодом… Крис, вы ведь изучали историю, подскажите мне — сколько именно миллионов людей? Двадцать? Тридцать?
— Подождите обе — минуточку, минуточку, — сказал Мэтьюз. — Мы не обсуждаем сейчас председателя Мао. Мы сейчас говорим о Далай-ламе.
— Вы правы, Крис, — сказала Винни. — Поэтому я даже не стану вспоминать о побоище в Кентском университете[30].
— В Кентском университете! — повторила Энджел. — В Кентском университете! Боже мой, Крис, — вы слышали это? Она сравнивает Кентский инцидент с площадью Тяньаньмэнь! Замрите все, запомните этот момент. Америка, такое ты услышала впервые!
— Хорошо, позвольте задать вам один вопрос, — обратился Мэтьюз к Энджел. — Признайтесь: вы ведь очень не любите Китай?
— Я не испытываю ненависти к Китаю, — фыркнула Энджел. — Просто мне не по душе коммунистические диктатуры.
— Сейчас я зачитаю отрывок из вашей статьи, которую вы написали два месяца назад для «Нэшнл ревью». Цитата: «Сегодня существует одна целая три десятых миллиарда причин бояться — всерьез бояться — Китая. Там самые высокие в мире показатели вынесения смертных приговоров. Китай — источник самого мощного промышленного загрязнения среды на планете. Китайцы расправляются с диссидентами, бросая их в лагеря, давят студентов танками, заигрывают с такими отвратительными режимами, как Северная Корея, Иран, Венесуэла, Зимбабве. Они укрепляют свой военный флот, навязывают свой контроль мировым рыночным ценам на основное минеральное сырье. Они устроили мировую эпидемию атипичной пневмонии, а потом — ай-ай-ай! — забыли известить об этом Всемирную организацию здравоохранения. Ну, а если всего это мало, чтобы потерять сон, — то не забывайте: они ведь едят щенков, правда?»
Мэтьюз, смеясь, покачал головой.
— «Одна целая три десятых миллиарда причин? Они ведь едят щенков, правда?» И вы еще говорите, что не испытываете ненависти к Китаю? Неужели? Ну, лично я тут не вижу особой любви к Китаю.
Энджел пожала плечами.
— Ну, я не знаю, есть ли у них, на китайском телевидении, свои кулинарные шоу. Но если есть, то ставлю
— Понятия не имею.
— Оставайтесь с нами, — сказал Крис Мэтьюз. — Вы смотрите программу «Бомбовый удар».
— Ну, как? — спросила Энджел Жука.
Они оба сидели в «Военной комнате».
— Отличный стервозный поединок, — отозвался Жук. — Думаю, можно смело утверждать, что в обозримом будущем вы не получите визу для визита в КНР. А если они и впустят вас, то я бы на вашем месте не приближался к краю Великой стены.
Телевизор показывал канал Си-эн-эн.
— Про Шафранового Человека — пока ничего? — спросила Энджел. — Почему они так долго с этим возятся?
— Ожидается сообщение. «С минуты на минуту». Это означает, что если вы отлучитесь в уборную, то рискуете пропустить сообщение.
Энджел глотнула кофе.
— Они говорят так уже несколько дней. Я понимаю, британская медицина — безнадежная, национализированная, но должен же там быть хоть один врач, который разбирается в магнитно-резонансной томографии? У них там вообще есть МРТ, в этой Англии?
Жук зевнул.
— А может, окружение Далай-ламы не торопится разглашать информацию. Может быть, у буддистов немножко другое отношение к времени — они не так спешат, как все остальные.
Энджел взглянула на него.
— Какой-то у вас усталый вид. Вы что — ночью не спали?
Жук снова зевнул.
— Я так возбудился от вашего выступления в «Бомбовом ударе», что не мог уснуть. — На самом деле Жук просидел до четырех утра, работая над своим романом. — Может, Барри одолжит мне половинку валиума?
— Очень смешно, — парировала Энджел.
На телеэкране появилась строка: прямое включение: сообщение о состоянии здоровья далай-ламы.
— Ну вот, — сказал Жук. — Ставлю десять долларов, что у него барахлит сердце.
— Мозг. Пятьдесят долларов.
— Ставка принята. — Жук умолк. — Послушал бы нас сейчас кто-нибудь. Интересно, мы уже перешли на Темную сторону?
— Мы никогда ее не покидали.
— Можно задать вам личный вопрос?
— Какой?
— Вы когда-нибудь кого-нибудь любили?
— Ну вот, начинается.
— Нет, я серьезно. Мне просто любопытно. Я хочу знать. У меня нет никаких тайных замыслов.
— Ну, а «при чем тут любовь? Да и что такое любовь? Эмоция, бывшая в употреблении»?
— При всем моем уважении к Тине Тёрнер, тут я с ней не согласен. Но вы уклоняетесь от моего вопроса.
— А вам-то какое дело?
