— Ты знаешь, вот сколько живу на этом белом свете, столько удивляюсь, а ведь чудес мир наш полон, через край бьют, да только мало кто замечает! Вот, кажется, ну все человек испробовал, что бы добиться желаемого, даже положенного ему по заслугам, льготам, возрасту, по болезни, по статьям конституции, в конце — концов, ан нет, вот найдется какой-нибудь гандила, чтобы все испоганить!
— Ну мы и сами то хороши, че на мир то пинать?..
— Да я не о том… А потом приходит время и ты понимаешь, что Господь дает возможность сделать все по-другому — проще, честнее, справедливее…, хотя, Господь ли…, а, ну как вышло, так и вышло — другим не повадно будет…
— Ты о чем?… — Как раз во время на кухню, где шел этот диалог, вошел Илья, казавшийся совершенно разбитым и обезнадеженным, руки, болтавшиеся плетьми, задевали за все возможные выступы и углы, будто существовал он не здесь, а в другом, каком-то лишенном радости и надежды, месте. Увидев таким своего друга детства, Иван занервничал:
— Илюх, а сейчас-то чего? Что с тобой?!
— Мама…, я ведь до сих пор испуг этот чувствую!.. Ты же знаешь ведь зачем я туда поперся?…
— Знаю, только не пойму, ты же можешь сам выписать анальгетики эти ср… ые…, зачем ты рисковал то так?!
— Могу, но в ограниченных количествах… Я уже ей выписывал в два раза больше, потом другой врач — районный, знакомец мой близкий, и еще один — всего двести ампул…, раз выписали в обход этим долбанным законам, второй, но на третий, они и мне отказали — они хорошие люди, но боятся, никто сидеть не хочет!.. Я уже два месяца под статьей этой 228…, но ради мамы… — ей немного осталось — скоро уйдет! но без этого морфина она, как в аду, постоянные крики, стоны — это не возможно! Она меня, своего любимого сына, просит убить ее…, я так больше не мог! Я сын, я врач, я не садист, в конце концов! Плюнул и пошел…, вот два месяца получалось, как-то…, меня предупреждали…, сами наркоманы тамошние, предупреждали, что «проложат» меня под этих милиционеров, таких всегда полиции сдадут, что бы их самих не трогали…, ну вот…, вот и получается, что точка эта постоянно в безопасности и продавцы там все известны иии…, и работает она уже несколько лет совершенно не прячась, а арестовывают, кого угодно, только не распространителей — они платят, хорошо платят, а мама мучается, а я так больше не мог, вот и пошел…
— Ну старина, успокойся, вот держи, только Андрюхе отсыпь половину, ему тоже нужно… — Иван достал из кармана совсем забытый пакет, «изъятый» в «бардачке» Мерседеса…
— Это, это…, это это — то, что я думаю?
— Ну да… — мусорской подгон! Я ж говорю — среди них есть нормальные парняги… Это еще не все, они просили передать бабло, за моральный ущерб…, я вот подумал, что нужно поделить на три части: одну тебе, вторую Хлысту, третью нашей «Онколиге» — не все ж брать то…
— Не возьмет…, Таня Ермакова не возьмет, у нее…, в фонде правило у онкологических брать…
— Вот еще бред-то! Значит у выздоровевших можно, а у нас, если излишки и возможность есть… Возьмет! Это ж от родной полиции — это как преподнести… — Прозвучавший телефонный звонок оборвал разговор, Ваня поднял свою трубу:
— Да, Танюшь… Чего? Не понял… — И нажал кнопку динамика, что бы переговоры были слышны всем:
— Ванечка…, не знаю, чего ты там намутил, тут такая волна поднялась!
— Затушим, успокоим, не переживай — рассказывай…
— Я, как положено…, как обычно, все о происшедшем…, ну там благотворители такие-то, такие-то, столько-то столько и так далее, ну как всегда передала, что бы поблагодарили…, в этот, как его, «Лайф», они перезванивают и…, ну я там с мальчиком с одним контачу, он говорит, мы выбросили в интернет, и так далее… всю инфу, а им перезванивают из органов и начинают требовать от куда, кто, чего и так далее, ну я на полицейских и вышла. Через полчаса они у меня, мол, от куда деньги, кто перевел…, я им всю инфу о переводах, что ты мне дал — говорю, что вы удивляетесь, вот смотрите все деньги перечислены со счетов телефонов ваших сотрудников…, они: «Во блин! И правда!», а к этому времени, ну как всегда, текст «Лайфа» подхватили другие, кто-то выяснил, кто этот перец Хлыст, а он в натуре крутой перчище!.. — Услышав свое имя, Андрей Михайлович, сначала, увеличил глаза до колоссального размера, что-то промычал, но услышав о своей крутизне даже выпрямился в спине, на сколько позволила скрюченность и гыгнул от удовольствия, хотя и снова очень быстро вернулся в состояние переживательного непонимания, Ермакова продолжала:
— Мне то монопенусуально, что у них там за разборки, в общем пресса подняла за пару часов весь послужной список, а там…, мать моя женщина! у этого Хлыста, только что «Ордена Победы» нет и Ли Харви Освальда не он под суд оформил… Уже сколько только версий не напридумывали по поводу этого дня памяти легендарного следователя…, короче, по ходу, придется его памяти день посвещать и памятник ставить… — Михалыч от услышанного, особенно от памятника при жизни, недовольно замычал, запротестовал, сплюнул через оголенную щеку и заругался в голос, Татьяна услышал, удивленно поинтересовалась:
