Чтобы не передумать, быстро возвращаю мешок с водой на место и раздеваюсь. Еще раз оглядываюсь по сторонам и решительно откручиваю вклеенный краник внизу мешка. Меня обливает прохладной водой, и я визжу. Хорошо, что никто не слышит и не видит такого позорища.
Намыливаю волосы и тело, быстренько смываю пену опять под собственный визг. Отжав волосы, шарю глазами рядом.
— Да блин, — закатываю глаза. Про полотенце-то я забыла. Отряхнувшись как щенок и отжав волосы, спешу в дом. Осматриваю единственный шкаф у стены и вынимаю полотенце. Среднего размера, не завернуться. Быстро вытираюсь и заматываю им волосы. И так сойдет.
— Класс, — понимаю, что одежда осталась на улице, и опять иду туда голой. Эту помывку мне в жизни не забыть. Захар точно надо мной поржет.
Натягиваю белье, одежду и присаживаюсь на лавочку. Пока мылась, успела устать. Сняв с головы полотенце, раскидываю волосы по плечам, чтобы высохли.
В желудке начинает урчать. После ночных упражнений хочется прилично перекусить. Никаких изысков мне не нужно, подойдет и корочка хлеба, так сказать.
Дома в пакете обнаруживаю шоколадки и пончики. Сбегав за чайником и водой, завариваю кофе.
Вполне можно жить, — разворачиваю шоколадку с молочной начинкой и откусываю. Часов в доме нет, так что сколько прошло времени, я даже не представляю. Пытаюсь прикинуть и даю на свою помывку минут пятнадцать, плюс нагреть воду и сделать кофе. В общем, прошло где-то полчаса. Значит, до приезда Захара еще столько же или немного больше.
Впихнув с себя половину шоколадки, откладываю сладкое и иду на улицу. Пока нахожусь в таком месте, нужно дышать.
Ступаю босыми ногами по лесной подстилке и начинаю медленно обходить домик, чтобы осмотреть временные угодья.
За домом лес, потом опять лес и снова лес. Ни тебе озера, ни луга. Гулять вглубь страшно, потому что заблудиться — плевое дело.
Заворачиваю к уже знакомой лавочке и входу и застываю. По телу пробегает предательский холодок.
Скудный пейзаж приобрел одну новую деталь, которой здесь быть не может никогда и ни за что.
— Давид? — мое сердце ухает вниз. В голове один за другим выстреливают вопросы: Как? Почему? Он? И следом за ними догадки. Мысли, что витали в голове, так до конца и не оформившись в стройную теорию. Зато сейчас все становится на свои места.
Ревность Захара к Давиду, вчерашние вопросы. Его таинственная реплика по телефону о том, что он «ее не отдаст». Захар говорил не о фирме, он говорил обо мне. Не ему нужно было прятаться. Захар прятал меня. От Давида.
— Привет, — его обычная приятная улыбка. Пара шагов навстречу, взгляд исподлобья, — как дела?
Ошарашенно осматриваю его с ног до головы, все еще не веря в происходящее. Сегодня Давид весь в черном. Рубашка, застегнутая до ворота, узкие брюки, начищенные ботинки. На руке все те же дорогие часы. В светлого ангела он больше играть не намерен.
— Узнала? — еще один вопрос. И подсказка.
— Максим? — спрашиваю почти шепотом. Как я раньше упустила их сходство? Наверное, по-дурацки прятала догадку от самой себя, как и в случае с Ройсом.
В обоих случаях все было перед глазами.
— Да, — он складывает ладони в молитвенном жесте, — но лучше Давид — второе имя, которое мне дали в шесть лет. Оно нравится больше. Максим это так, для сети.
Второе имя. Я прекрасно знаю, откуда оно у него.
Когда Максиму было шесть лет, его родители стали адептами радикальной секты. Их лидер вещал о грядущем конце света, пичкал последователей смесью религии и собственных фантазий. В его Священном Писании существовали идеальные пары: мужчины и женщины, предназначенные друг другу с рождения. Когда они находили свою пару, у них появлялись на свет идеальные дети. И вот Давид был одним из них. Секта просуществовала до его шестнадцатилетия, когда глава сообщил о том, что миру конец. Спасутся лишь идеальные пары. Они уснут в этом бренном мире, чтобы проснуться в новом, созданном на небесах.
В секте было около трехсот семей адептов, живущих обособленно в глуши. Много детей...
В судный день они все собрались в их церкви, выстроенной в центре деревни, и приняли напиток успокоения из рук своего божественного и солнцеликого.
Давид очнулся в дыму, вокруг все спали беспробудным сном. Родители были связаны друг с другом веревкой. Он их так и оставил, не смог вытащить. Сам едва не умер в огне, на его теле полно отметил и шрамов. Поэтому всегда длинные рукава. Давид рассказывал, я просто забыла.
А еще он рассказывал, почему выжил. Его не приняли без пары. Ему исполнилось шестнадцать лет, в этом возрасте уже можно иметь пару. Получается, его оставили ее искать.
И Давид нашел. Меня.
В какой-то момент он даже заразил меня этой своей идеей, и я готова была к встрече, чуть не согласилась. Но Алекс слушал и все прекратил. Он сам занес Давида в бан и еще неделю чистил мне мозги и в студии и по телефону. Я чуть отошла. Мое с Давидом общение напоминало своеобразное зомбирование. Наверное, он у своего лидера, что триста семей положил, научился.
— Чего ты хочешь, Давид? — медленно начинаю отступать от него.
