Майк не ответил. Он смотрел, как Билл подошел к переднему колесу и прикрепил карты. Руки его все еще дрожали, и потребовалось некоторое время, чтобы эта дрожь исчезла. Он набрал полные легкие воздуха, подержал его там, потом раскрутил переднее колесо. В тишине гаража раздавались только автоматные очереди — это трещали карты между спицами колеса.
— Давай, давай, — тихо сказал Майк. — Давай, Большой Билл. А я приготовлю чего-нибудь поесть.
Они жадно съели гамбургеры и сели покурить, наблюдая, как опускается темнота, появившаяся с заднего двора. Билл достал свой бумажник, вытащил чью-то визитную карточку и написал на ней то самое предложение, которое не давало ему жить с того самого момента, как он увидел Сильвера на витрине «Секондхэнд Роуз». Он показал это Майку, который внимательно прочитал, шевеля губами.
— Это о чем-нибудь тебе говорит? — спросил Билл. —
Он кивнул:
— Да, я знаю, что это.
— Тогда скажи мне, пожалуйста. Или ты опять собираешься морочить мне голову какой-нибудь ерундой?
— Нет, на этот раз, я думаю, можно рассказать тебе. Это старинная скороговорка, которая используется логопедами для упражнений с картавыми и заиками. Твоя мать старалась научить тебя говорить ее в то самое лето. Лето 1958 года. И ты все время бормотал ее про себя.
— Правда? — сказал Билл, а потом медленно повторил: — Да, правда.
— Тебе очень хотелось сделать ей приятное. Билл, который почувствовал, что вот-вот расплачется, только кивнул. Он не мог говорить.
— Но ты никогда не мог сказать это. Я помню. Ты чертовски старался, но язык тебя не слушался.
— Но я все-таки сказал это. По крайней мере, однажды.
— Когда?
Билл стукнул кулаком по садовому столику.
— Я не помню! — крикнул он. А потом уже уныло сказал снова: — Просто не помню.
На следующий день после того, как Майк Хэнлон сделал свои звонки. Генри Бауэрc стал слышать голоса. Голоса говорили с ним целый день. Какое-то время Генри думал, что они идут с луны. Ближе к вечеру, когда он смотрел вверх с того места в саду, где он полол грядки мотыгой, ему показалось, что он видит бледную и маленькую луну в голубом дневном небе, луну-призрак.
Именно поэтому он и подумал, что это луна говорила с ним. Только луна-призрак могла бы говорить голосами призраков — голосами его старых друзей и тех маленьких детей, которые играли в Барренсе так давно. Те голоса и другой голос… голос, который он не осмеливался назвать.
Виктор Крисс говорил с луны первым:
Затем с луны говорил Белч Хаггинс; скорее всего с обратной стороны луны:
Он рыхлил землю, смотря на луну-призрак в небе, но вскоре пришел Фогарти, ударил его сзади по затылку, а затем стукнул прямо в лицо.
— Ты выпалываешь горох вместе с сорняками, мудак! Генри выпрямился, счищая грязь с лица и волос. Рядом с ним стоял Фогарти, крупный мужчина в белом пиджаке и серых брюках с выпирающим животом. Охранники (которые здесь, в Джанипер-Хилле, назывались «санитарами») не имели права носить с собой полицейские дубинки, однако худшие, среди которых были Фогарти, Адлер и Кунц, носили в карманах свертки 25-центовиков. Они всегда ударяли вас ими в одно и то же место, прямо в затылок. 25-центовики не попадали под запрет. 25-центовики не рассматривались, как опасное оружие в Джанипер-Хилле, заведении для душевнобольных, которое находилось в предместье Огасты, недалеко от дороги на Сиднейтаун.
— Простите, мистер Фогарти, — улыбнулся Генри, обнажая неровные желтые зубы, напоминавшие колья в ограде водонапорной башни. Зубы у Генри стали выпадать, когда ему исполнилось лет четырнадцать.
— Я прощаю тебя, Генри, — сказал Фогарти, — но если я еще раз тебя поймаю за этим делом, простым извинением ты не отделаешься.
— Да, мистер Фогарти.
Фогарти ушел, оставляя в пыли Западного сада большие коричневые следы. Когда Фогарти уже не мог его видеть. Генри, улучив момент, огляделся. Их выгнали копать, как только прояснилось небо, всех больных из Голубой палаты. В эту палату помещали буйных, но теперь они считались умеренно опасными. В действительности, все пациенты Джанипер-Хилл считались умеренно опасными, а в самой лечебнице были все условия для душевнобольных преступников, чтобы они чувствовали себя комфортно. Генри Бауэрc попал сюда по обвинению в убийстве своего отца в конце 1958 года. Этот год был богат на судебные процессы по обвинениям в убийстве; он оставил далеко позади все предыдущие годы.
