Оно полностью

Майк не ответил. Он смотрел, как Билл подошел к переднему колесу и прикрепил карты. Руки его все еще дрожали, и потребовалось некоторое время, чтобы эта дрожь исчезла. Он набрал полные легкие воздуха, подержал его там, потом раскрутил переднее колесо. В тишине гаража раздавались только автоматные очереди – это трещали карты между спицами колеса.

– Давай, давай, – тихо сказал Майк. – Давай, Большой Билл. А я приготовлю чего-нибудь поесть.

Они жадно съели гамбургеры и сели покурить, наблюдая, как опускается темнота, появившаяся с заднего двора. Билл достал свой бумажник, вытащил чью-то визитную карточку и написал на ней то самое предложение, которое не давало ему жить с того самого момента, как он увидел Сильвера на витрине «Секондхэнд Роуз». Он показал это Майку, который внимательно прочитал, шевеля губами.

– Это о чем-нибудь тебе говорит? – спросил Билл. – Он стучится ко мне в ящик почтовый...Он кивнул:

– Да, я знаю, что это.

– Тогда скажи мне, пожалуйста. Или ты опять собираешься морочить мне голову какой-нибудь ерундой?

– Нет, на этот раз, я думаю, можно рассказать тебе. Это старинная скороговорка, которая используется логопедами для упражнений с картавыми и заиками. Твоя мать старалась научить тебя говорить ее в то самое лето. Лето 1958 года. И ты все время бормотал ее про себя.

– Правда? – сказал Билл, а потом медленно повторил:

– Да, правда.

– Тебе очень хотелось сделать ей приятное. Билл, который почувствовал, что вот-вот расплачется, только кивнул. Он не мог говорить.

– Но ты никогда не мог сказать это. Я помню. Ты чертовски старался, но язык тебя не слушался.

– Но я все-таки сказал это. По крайней мере, однажды.

– Когда?

Билл стукнул кулаком по садовому столику.

– Я не помню! – крикнул он. А потом уже уныло сказал снова:

– Просто не помню.

1

На следующий день после того, как Майк Хэнлон сделал свои звонки. Генри Бауэре стал слышать голоса. Голоса говорили с ним целый день. Какое-то время Генри думал, что они идут с луны. Ближе к вечеру, когда он смотрел вверх с того места в саду, где он полол грядки мотыгой, ему показалось, что он видит бледную и маленькую луну в голубом дневном небе, луну-призрак.

Именно поэтому он и подумал, что это луна говорила с ним. Только луна-призрак могла бы говорить голосами призраков – голосами его старых друзей и тех маленьких детей, которые играли в Барренсе так давно. Те голоса и другой голос.., голос, который он не осмеливался назвать.

Виктор Крисе говорил с луны первым: Они возвращаются. Генри. Все. Они возвращаются в Дерри.

Затем с луны говорил Белч Хаггинс; скорее всего с обратной стороны луны: Ты единственный. Генри. Единственный из нас, кто остался. Ты должен будешь отомстить им за меня и Виктора. Эти молокососы не могут так обойти нас. Правда, однажды я подал мяч Тони Трэкеру, и он сказал, что мяч вылетел за Стадион Янки.

Он рыхлил землю, смотря на луну-призрак в небе, но вскоре пришел Фогарти, ударил его сзади по затылку, а затем стукнул прямо в лицо.

– Ты выпалываешь горох вместе с сорняками, мудак! Генри выпрямился, счищая грязь с лица и волос. Рядом с ним стоял Фогарти, крупный мужчина в белом пиджаке и серых брюках с выпирающим животом. Охранники (которые здесь, в Джанипер-Хилле, назывались «санитарами») не имели права носить с собой полицейские дубинки, однако худшие, среди которых были Фогарти, Адлер и Кунц, носили в карманах свертки 25-центовиков. Они всегда ударяли вас ими в одно и то же место, прямо в затылок. 25-центовики не попадали под запрет. 25-центовики не рассматривались, как опасное оружие в Джанипер-Хилле, заведении для душевнобольных, которое находилось в предместье Огасты, недалеко от дороги на Сиднейтаун.

– Простите, мистер Фогарти, – улыбнулся Генри, обнажая неровные желтые зубы, напоминавшие колья в ограде водонапорной башни. Зубы у Генри стали выпадать, когда ему исполнилось лет четырнадцать.

– Я прощаю тебя, Генри, – сказал Фогарти, – но если я еще раз тебя поймаю за этим делом, простым извинением ты не отделаешься.

– Да, мистер Фогарти.