Женщина сначала изумлённо посмотрела на меня, в мои глаза, будто, она не доверяла увиденному. На её стройной фигуре было одето красное кимоно с широким белым поясом и такого же цвета гэта; длинные волосы с уже начавшей пробивться сединою были заколоты на затылке. Лицо Кимико было всё ещё молодо, хотя и на нём уже успели появиться перве морщинки. Я старалась запечатлеть в уме это красивое лицо, чтобы запомнить его навсегда, потому что у меня очень хорошая память.
Затем выражение лица монахини синто изменилось, на её глазах проступили слёзы.
– Оно!
Мы обнялись.
– Я искала тебя, Кимико. Где же ты была всё это время?
Я заметила любопытство в глазах Кимико, смешанное с недоверием.
– Тебя что-то удивляет, дорогая? – спросила я.
Кимико молчала, внимательно разглядывая меня.
– Я измениась, да? – с горечью спросила она, – да, время вносит изменения в наши облики в худшую сторону, увы. Это так.
Кимико молчала, вытирая слёзы, за все эти годы она стала смиренной и предпочитала созерцать, нежели вступать в разговор, как это было раньше в Киото.
– Я измениась, да? – спросила я.
Кимико кивнула.
– Да, сестра, ты изменилась.
– А некогда я была первой красавицей в Киото, и сам император Ниммё восхищался мной. Прошли те времена….. Я постарела.
– А я служу в храме богини Гуань-Инь и исполняю все обряды, – произнесла как-то отрешённо Кимико.
– Тебе нравится?
– Да, по крайней мере, я перестала лгать самой себе, как раньше, когда жила у тётушки. Ты ничего не слышала о тётушке Акире? Она до сих пор живёт в Киото?
– Нет, не слышала, я даже не знаю, жива ли она.
Кимико пожала плечами. Свечи отражались тусклыми бликами на коже её лица, оставляя блики в её тёмно-карих глазах.
– А если она уже умерла и ушла к нашим предкам, то никто из её племянниц не был на её похоронах. Как это печально.
– Возможно, тётушка до сих пор жива. Но в силу своего возраста она давно отошла от дел и ведёт замкнутый образ жизни.
Кимико улыбнулась:
– Ты всегда отличалась тем, что могла предсказывать будущее. Я почему-то верила тебе, дорогая. Мне кажется, что тётушка до сих пор жива и до сих пор не выезжает из Киото.
Я грустно вздохнула:
– Когда-то Киото был центром культурной жизни Японии. Мне говорили, что облик города сильно изменился.
– Потому что там правит император Монтоку, совсем не склонный к философии в отличие от его отца.
Кимико как-то загадочно посмотрела на меня:
– Ты не желаешь посетить гробницу Ниммё?
– Гробницу императора Ниммё? – спросила я, представив себе мавзолей, в котором я ни разу не была.
– Недавно наш орден справлял там службу. Я могу отвезти тебя туда, и мы почтим память императора.
– Я, пожалуй, поеду с тобой, Кимико. Мне хочется вспомнить те дни, когда я была счастлива.
– Ты вспомнишь их, – произнесла сестра.
– Кимико, ты ничего не слышала о Хакире и Миве? Где они могут скрываться? Я так хочу найти их.
Кимико грустно покачала головой.
– Сожалею, Оно, мне ничего не известно об этом.
Она подняла две свечи к изваянию богини, это изваяние отличалось от того, которое когда-то было сделано по заказу Ниммё и было похоже на меня, как две капли воды. Богиня была изображена стоявшей в статичной позе с веткой сакуры в руке, в то время, как раньше она изображалась танцующей на цветке лотоса, что чем-то сближало её с Буддой. Я взглянула на облик богини:
– Прошу тебя, Великая Мать, помоги мне найти Хакиру и Миву. Я хочу попрощаться с ними перед тем, как покину этот мир.
Я ещё не знала тогда, что Богиня не поможет мне; я никогда не найду Хакиру и свою дочь Миву, которые остались в моей памяти вечными скитальцами по Японии.
– А помнишь, как ты часами сидела возле Океана и смотрела на белую гору Фудзи-яму? – неожиданно спросила меня Кимико.
Воспоминания нахлынули на меня с неистовою силою; я вспомнила, как я убегала на Побережье, чтобы только посмотреть на выплывающую из тумана Фудзи-яму. Гора была моим первым учителем, с помощью которого я начала сочинять свои стихи.
Океан дарил мне спокойствие, которого невозможно было достичь, общаясь с людьми. Я не любила общаться с людьми, я пряталась от людей, поэтому подруги считали меня странной и непонятной для них.
У меня был собственный мир, отличавшийся от их мира. В моём мире царила Доброта, Красота и Любовь, и от этого не нужно было прятаться, наоборот хотелось ратвориться в этих неведомых незабываемых ощущениях, коих у меня было слишком мало в обыденной жизни.
– Ты помнишь? – спросила Кимико.
Я кивнула:
– Помню. Я помню.
Но сейчас мне совсем не хотелось вспоминать об этом, потому что подобные картины уносили меня в далёкое детство, где всё было чисто и безмятежно, где я черпала любовь окружающих меня людей, этого мира больше не будет, только лишь в моём сердце и душе.
Я пребывала бы в мире своих грёз до бесконечности, если бы Кимико не коснулась меня.
– Оно-но, ты о чём-то думаешь? – спросила она.
– Ни о чём. Я хочу посмотреть на обряды.
– Хорошо. Пообещай, что прочтёшь свои стихи после того, как погребение будет окончено.
– Ты хочешь слышать мои стихи, Кимико?
– Да, дорогая.
