Увлеченный разговором, Куруфин все же сразу заметил на площади Тириона незнакомую юную нолдиэ, а вот имени не спросил. И как же ему теперь ее найти?
========== Часть 2 ==========
Комментарий к Часть 2
Wende - дева
Melisse - возлюбленная
Melindo - возлюбленный
Атто - папа
Аммэ - мама
Золотой и серебряный. Свет двух Древ, смешавшись, окутывал Тирион искрящимся, полупрозрачным облаком, отражавшимся в оконных витражах, хрустале лестниц, струях фонтанов. Можно было даже подумать, будто светится сам воздух, хотя это, конечно же, была иллюзия. Со всех концов города раздавались оживленные голоса. Легкий ветерок откуда-то доносил мелодичное пение флейты, птиц и журчание воды. Час Смешения Света.
Впрочем, Куруфинвэ Атаринкэ шел по улице рядом с братом Тьелкормо и не обращал на восторженную суету эльдар никакого внимания.
— Понимаешь, — говорил Охотник, для убедительности время от времени помогая себе руками, — с этими стрелами из последней партии, что я выменял, просто беда — то не долетят, то лишь оцарапают шкуру и обед, а то еще и ужин из-за этого убегает, а главное — раненый зверь потом мучается, если заденет сильнее.
— Мне это категорически не нравится, — в непривычно веской манере закончил свою речь Туркафинвэ.
Атаринкэ слушал, время от времени сосредоточенно кивал, однако отвечать брату пока не торопился, очевидно раздумывая над чем-то. За разговором они незаметно дошли до одной из многочисленных площадей, окруженных садами, — маленькой и уютной. Бортики фонтана украшали драгоценные камни и узорчатый золотистый мрамор, в тени беседки укрылась статуя девы с корзинкой роз на плече, а листва на деревьях, казалось, тихонько звенела, отдаленно напоминая голоса колокольцев.
Неподалеку сидел молодой темноволосый нолдо и что-то шил из тонких сыромятных ремешков, золотоволосая же дева в тени беседки плела из крупных алых и белых цветов гирлянду. Повсюду царили покой, уют и умиротворение.
Однако не от этой идиллической картины встрепенулось неожиданно сердце Искусника. Он поднял взгляд, очевидно, намереваясь что-то спросить у брата, и вдруг увидел в противоположном конце улицы бегущую деву.
Совсем юная, по виду нолдиэ, она словно летела, и волосы ее, а также подол узорчатого изумрудного платья развевались на ветру. Лицо незнакомки раскраснелось, она звонко смеялась, и можно было легко догадаться, что бегунья достаточно молода — едва ли многим больше пятидесяти лет. Тонкое платье обрисовывало гибкий, стройный стан, маленькие ножки едва касались мостовой. Вся фигура ее дышала силой и радостью, и Атаринкэ невольно залюбовался, остановившись посреди площади, не в силах оторвать от восхитительной, завораживающей картины глаз.
Эльдиэ же добежав наконец до фонтана, остановилась, вновь рассмеялась легко и звонко и кинула какую-то вещицу, что сжимала в руках, молодому нолдо. Тот поймал ее на лету и, осмотрев со всех сторон, спросил:
— Что это, сестреныш? Кулон?
В ответ бегунья весело прищурилась и пожала плечами:
— Угадал. Я поспорила, что смогу сделать подобный, и вот результат.
Нолдо пригляделся к вещице в руках внимательней:
—Дерево, вписанное в круг, на ветвях листья и даже крохотные птички. Кулон двухсторонний, а внутри лунный камень. И что, — он поднял взгляд и пристально, даже слегка оценивающе, посмотрел на сестру, — ты все сделала сама, от начала и до конца?
— Не совсем, — после секундного колебания призналась она. — Я выполнила лишь форму для отливки будущего дерева и подобрала камень. Но саму технику работы с металлом, как ты понимаешь, я прежде не изучала. Поэтому и решила пойти за советом во дворец, в мастерские. Там мне помогли.
Нолдо в ответ покачал головой, впрочем, не пряча ласкового прищура глаз, а золотоволосая дева отложила корзинку, подошла ближе и, украсив волосы мастерицы одной из гирлянд, спросила:
— Но почему ты не обратилась за помощью к кому-нибудь поближе? Зачем же сразу идти к Нолдорану?
Ее черноволосая собеседница рассмеялась, легко крутанулась на месте и заявила:
— Потому что я уже не маленькая, и хотела все сделать сама, без помощи атто.
Сказав это, юная бегунья на одно короткое мгновение расслабилась, прикрыла глаза, слегка повела плечами и вдруг, мечтательно и чуть застенчиво улыбнувшись, смахнула непокорные пряди с лица и начала танцевать. Ее брат взял в руки маленькую ручную арфу и принялся подыгрывать.
Музыка поплыла над площадью, нолдиэ закружилась, то извиваясь, словно волна, то взлетая птицей, и тонкие руки ее тянулись ввысь, к небу, подол же платья, слегка приподнявшись, обнажал стройные щиколотки. Мелодия обвивала ее, окутывала, они двигались в унисон, словно были созданы друг для друга, эта песня и дева. Атаринкэ с трудом подавил желание подойти и присоединиться и просто стоял, затаив дыхание, не сводя сверкающих восторгом глаз с юной плясуньи, с ее улыбки на губах, с длинных, пышных ресниц и серых глаз.
— Курво, — вдруг услышал он голос брата, некоторое время, оказывается, пытающегося его дозваться, — ты идешь или нет? Что ты там увидел-то?
Атаринкэ тряхнул головой, приходя в себя. Очарование момента рассеялось, и он ответил:
— Да, сейчас. Что ты там говоришь?
