– А что, можно и таким макаром рассуждать. Отомстить, захватить в качестве языка, ублажив свою прусскую гордыню, – совершенно серьезно воспринял майор его шутливое предположение. Громова даже удивило, что, оказывается, можно считаться и с такой версией. – Вряд ли обычная случайность. Кто-то сжалился, развязал ему руки. Затем он убил лейтенанта, переоделся в его форму. А вечером с нашими олухами-пехотинцами устроил себе купание. Неподалеку от тебя, в заводи. Причем пришел не один, а с группой красноармейцев. Теперь всех их по одному допрашивают, выясняют, где сумели откопать себе такого командира. И кто они сами.
– Господи, да что с них возьмешь? Он отлично владеет русским, знает все наши уставные нормы.
– Тобой, кстати, тоже интересуются. Но у тебя все нормально. Правда… Ты что, действительно очень хорошо владеешь немецким?
– Достаточно хорошо.
– Значит, это правда…
– Мое знание немецкого кого-то настораживает?
– Есть люди, которых настораживает даже то, что кое-кто из нас родился в апреле. Вдруг специально подогнал это событие под месяц рождения фюрера.
– Вы-то откуда знаете, что он родился в один месяц с Лениным?
– Как же ты здесь оказался? – пропустил майор его подколодный вопрос мимо ушей. – С немецким ты бы и в штабе, и в разведке пригодился. Недоразумение, что ли?
– Никакого недоразумения. Я ведь уже говорил: после училища были доты на Западном Буге…
– Да знаю, что не после свадьбы, – перебил его комбат. – Но, может, о тебе нужно было похлопотать? Почему не обратился? Я бы помог.
– Мой отец – полковник. Так что хлопотать, если бы это потребовалось, было кому.
– Вот видишь: отец – полковник. А ты здесь, в доте. В смертниках. Ну, извини, извини, – спохватился майор, похлопав его по кобуре пистолета. – Да только иначе нас и не называют. Может, все-таки попросить за тебя… мне, неполковнику и неотцу, простому майору? Еще не поздно. Отзовут, переведут в штаб. За коменданта старшина Дзюбач останется. Или офицера подкинут, из тех, оставшихся без солдат.
– Как же я оставлю гарнизон и уйду? Нет, это не по-офицерски.
– Не «оставить и уйти», а выполнить приказ, это разные вещи.
– Разные, понимаю. Но раз уж мне было суждено…
– Да что такое в армии «суждено»? Приказ отдан – приказ отменен. И далеко не всегда гибель, на которую мы, отцы-командиры, обрекаем своих бойцов, оправдана хоть какими-то серьезными обстоятельствами.
– В данном случае будем считать оправданной.
Майор многозначительно развел руками и несколько мгновений помолчал, давая лейтенанту последний шанс, последнюю возможность хоть что-то реально изменить в своей солдатской судьбе.
– Ну смотри, – вышел, наконец, из своего благодетельного молчания. – Хотел помочь, пока это еще возможно. С гарнизоном дота и старшина Дзюбач справился бы, если честно, ему не очень-то и хотелось, чтобы в дот присылали какого-то лейтенантика. Уже прижился, почувствовал себя командиром. Кстати, как он тебя встретил?
– Без нарушений, товарищ майор. Так что я остаюсь со своим гарнизоном.
– Что ж… Это, конечно, по-солдатски. Но, по правде говоря, я именно ради этого разговора и пришел сюда. Давай договоримся так: думаю, два дня, пока нас не взяли в клещи, у тебя еще будут. Если решишь – я тоже попытаюсь кое-что решить. Уверен, что в штабе меня поймут. Будь ситуация спокойней, штабисты и сами спохватились бы: стоит ли такого знатока германского загонять в дот смертников? Но сейчас им не до нас с тобой.
– И все же у меня есть просьба, товарищ майор. Когда появится эта последняя возможность, я хотел бы отправить из дота санинструктора Кристич.
– Ага, санинструктора, значит? – вдруг ехидно заулыбался Шелуденко, как будто только и ждал, когда лейтенант заговорит об этом. – В тыл. Немедленно. А в других частях – в пехоте, в артиллерии, что, медсестер нет? Они под пулями не ползают? С передовой полумертвых не таскают? Молчать! – прервал майор его попытку объясниться. – Вчера Томенко, хлюпик-бабник, звонит… У него, видите ли, санинструктор плачет по ночам, темноты и стрельбы боится… Сегодня утром Родован, петрушка – мак зеленый, свою красавицу пытался из дота отправить. Теперь ты, гусар-кавалергард… Молчать, я сказал! Отправишь санинструктора, значит, сознательно понизишь боеспособность дота. А посему пойдешь под трибунал. Даже на мертвого дело заведу. Понял?
– Но, товарищ майор…
– Все, гусары-кавалергарды! И запомните: вашим красавицам еще повезло. Пойди посмотри, как пехотные санитарки под снарядами ползают, чужой кровью умываются. И вообще… Я уточнял: все медсестры, направленные в доты, – из доброволок, и знали, на что шли.
Взглянув на дверь, майор вдруг осекся на полуслове. Бросив взгляд туда же, Громов от досады прикусил губу, – там, в проеме полуоткрытой бронированной двери, стояла Мария. Поймав на себе его взгляд, она резко повернулась и исчезла.
– Вдобавок, она еще и службы не знает, – проворчал ей вслед майор. Но тут же примирительно добавил: – Хотя девка… ничего. Одобряю.
– Что «одобряю»? – с надеждой спросил Громов, решив, что майор согласен отпустить Кристич.
