«Да, действительно, – подумал он, когда Пет-рунь и ему принес миску с водой, – сейчас имеет значение все, любая деталь солдатского быта, любое возвращение к воинской традиции. Жизнь солдата, даже в таких невероятно трудных условиях, не может сводиться к ожиданию смерти, к пониманию своей обреченности. Обреченным должен чувствовать себя враг, который пришел сюда, чтобы топтать нашу землю».
– Мы не смогли, Громов… – донесся из трубки угасший голос коменданта соседнего дота. – Нет, нет, твои ребята поработали хорошо. Но все равно: сверху и снизу шквал огня. Фашисты выставили заслоны. Они предвидели этот прорыв.
– Сколько у тебя людей, Родован? Сколько их осталось?
– В строю четверо. Плюс четверо раненых. И санинструктор.
– Вот видишь, вас там еще десять солдат. – Громов умышленно промолчал относительно «санинструктора и четверых раненых». – Еще боеспособны одно орудие и два пулемета. И дот вполне надежный. Поэтому держитесь вместе с нами. Хотя бы трое суток. Потом снова наверх, и – в последний бой, на прорыв.
– А ведь мы, черт возьми, верили, что прорвемся. Твои снарядники так дружно и метко ударили… Но, очевидно, немцы предвидели нашу вылазку, патронов не жалели…
– Не будем больше об этом. Не стоит терзать себя. Война есть война.
– Только что говорил с комбатом. У него вообще гиблое положение. Майор, конечно, бодрится, но… Как там настроение в твоем доте? Отошли – опомнились?
– Поставил задачу: держаться еще как минимум десять суток, ведя при этом активные действия.
– Десять? Неужели верят, что продержатся? Лучше пусть молятся.
– Мы же не для молитв оставлены здесь, лейтенант, – резко прервал его Громов, – а для сражения. Это важная деталь. Кстати, только что мы с санинструктором устроили гарнизону банный час: моются, бреются, штопают…
– Ну да! – недоверчиво хмыкнул Радован. – «Моются-бреются…»
– Пока немцы ведут себя тихо, советую то же самое организовать и в своем доте.
– У тебя железные нервы, лейтенант Беркут. Мне бы такие, я бы просидел в этой скале целую вечность.
– Просто я решил для себя: умирать нужно так же мужественно, как и жить.
