– Потому что долго они здесь держать войска не будут. Им все эти роты на передовой нужны, для развития наступления. А здесь, у полумертвого дота, они оставят какую-нибудь истрепанную роту, чтобы держать нас в окружении и махоркой в плен заманивать. И никаких иных войск в округе не будет. Вот тогда можно прорываться.
– Дельно говорит, дельно, – нестройно поддержали своего командира несколько бойцов-артиллеристов. Громов и сам понял, что дельно. И даже упрекнул себя: «Почему сам не пришел к такому же выводу? Элементарная логика».
– Дозвольте тогда и мне слово сказать. От отделения пулеметчиков, – подал голос старшина Дзюбач, усиленно прокашливаясь. Он все еще оставался рядом с лейтенантом, Громов просто забыл поставить его в строй. – Мы у себя в точке тоже мозговали над этим. И дума наша такая: задачу мы свою выполнили, и коль командование укрепрайона приказало оставить доты, значит, ему виднее, где мы больше нужны: здесь, в каменном мешке, который фашисты завтра же так завяжут, что и дохнуть будет нечем, или там, в войсках, где мы еще сможем сражаться. И откуда хоть кто-нибудь, хоть один, да вернется к своей семье.
– Это что, решение всех бойцов пулеметного? – переспросил Громов. – Я спрашиваю: всех?
– Можно считать, что всех.
– А вы, товарищ лейтенант, поспрашивайте, – подсказал Петрунь. – Пусть каждый за себя.
– Каждый пусть, – поддержал его Каравайный. – Тут ведь о жизни гутарим, не на гулянку идти.
– Принято: каждый сам за себя. Но приказ, который я затем оглашу, будет приказом для всех. Красноармеец Гранишин.
– Надо прорываться, лейтенант. Там, на земле, мы еще повоюем. Только бы из склепа вырваться.
– Чобану?
– Запрут нас здесь германцы. Гранатами забросают. Надо выходить.
– Вы, Ивановский, что скажете?
– Был и остаюсь против такого решения. Против того, чтобы выходить этой ночью. Мы еще можем сражаться. Вот когда боеприпасы будут на исходе – тогда конечно… Только всем вместе.
– Каждый пулю себе в висок, – проворчал Гранишин.
– Отставить. Умейте выслушивать не только себя, но и других. Вы, Назаренко?
– Нас, в расчете второго орудия, осталось четверо. Все четверо и будем выходить. Мы все местные. Леса знаем. По селам – свои люди, и, если понадобится, спрячут и переоденут… А там видно будет.
– Слушай, что он такое гаварыт?! – возмутился Газарян. – Накормят, переадэнут, спрячут!.. Мы что, по домам разбегаться собираемся?! Бросай винтовки, война кончилась – да?!
– Так ведь немец-шваб уже, наверно, под Киевом! – взорвался Назаренко. – Нам что, до самого Киева строем идти, горланя: «Красная армия всех сильней»?! Надо будет – и разбежимся, на время конечно пересидим. В Гражданскую вон как было…
– Что ты сравниваешь, что сравниваешь?! – вздыбился Ивановский. – Это ж совсем другая война была. Там кто кого бил? Русский русского. Одна власть ушла, другая пришла. И тоже не ордой поставлена.
– Так что вы предлагаете, Газарян? – вмешался лейтенант.
– Пачэму я? У мэня камандир есть, сержант Крамарчук. Гавары, камандыр.
– Я свое мнение уже высказал. К тому же не будем забывать, что у нас трое раненых, – отозвался Крамарчук, немного помедлив. – Как быть с ними? Как прорываться?
– Если вы решите прорываться, раненые останутся здесь. – Весь строй взглянул направо. Никто не заметил, как, опираясь на винтовку, словно на палку, из лазарета вышел Коренко. – Хоть вы нас и не спросили, что мы думаем о прорыве, но мы-то думаем. Заготовьте мне побольше снарядов. Я сам стану у орудия. Симчука и Роменюка перенесите в пулеметный. Ребята согласны. При прорыве мы вас поддержим. Ну а потом… Потом что ж… Как водится… Будем сражаться, сколько сможем.
– Слышишь, Назаренко? Вот гаварыт баец из расчета Газаряна. Солдат гаварыт, понял? Абдулаев – тоже солдат. Весь расчет.
– Вы – мужественный боец, красноармеец Коренко. Самое сложное при прорыве – решить, как поступать с ранеными, – молвил комендант. – И то, что сами вы и ваши товарищи, раненые, предложили свой вариант прорыва… Такое не забывается. От лица службы, Коренко… Каравайный, ваше решение?
– Как все, как будет приказано.
– Петрунь?
– С вами, товарищ лейтенант. Как вы, так и я.
– Санинструктор Кристич.
– С ранеными. Куда мне без них?
– Ну что ж, спасибо за искренность, – задумчиво произнес Громов, когда высказались все до одного. – Независимо от того, какое решение каждый из вас принял, мое мнение о вас не изменилось, все вы – храбрые бойцы, и это очевидно. Перед построением я беседовал с комбатом. Майор Шелуденко со своим гарнизоном решил давать бой фашистам, не покидая дота. Возможно, он мыслит так же, как сержант Крамарчук: долго держать здесь войска немцам не резон.
– Чего же сразу не сказал об этом? – удивился старшина.
– Не хотел. Теперь каждый гарнизон сам решает свою судьбу.
– А как соседние доты? – несмело поинтересовался Гранишин.
