На следующий день с утра Холлидей заехал в гостиницу посмотреть, как мы устроились, и забрал меня для первого визита в институт, расположенный на северной окраине Лондона в его «зеленом поясе». Этот район назывался Mill Hill (Мельничный холм), и когда-то здесь действительно стояла ветряная мельница. Большое шестиэтажное здание института с высокой зеленой крышей возвышалось над всем районом, состоявшим в основном из небольших двухэтажных коттеджей. В «зеленом поясе» северного Лондона закон запрещал строить здания выше трех этажей.
Институт в то время не имел ни ограды, ни пропускной системы, и сотрудники входили в здание через разные двери, ближайшие к той или иной автомобильной стоянке. Мы вошли в парадные двери, нас уже ждал в своем кабинете профессор Арнольд Бёрген, директор института и руководитель отдела фармакологии. Он приветствовал меня и просил обращаться к нему по любым вопросам без всяких церемоний, а также сообщил, что мы вскоре сможем переехать в общежитие Медицинского совета для приезжих ученых, там через две-три недели освобождалась небольшая квартира, плата за которую будет намного меньше, чем в гостинице. После этого Холлидей представил меня сотрудникам отдела генетики, который он возглавлял. Их было немного: один старший научный сотрудник, трое младших, инженер, препаратор и несколько лаборантов. Два сотрудника работали в отделе по собственным грантам. Весь отдел занимал большую часть коридора на пятом этаже, деля его с лабораторией биохимии и генетики дрожжевых клеток. Современный сцинтилляционный счетчик радиоактивности, суперцентрифуги и «холодная» комната свидетельствовали о том, что здесь можно вести биохимические анализы и работать с радиоизотопами. Однако, как я понял из беседы с директором и Холлидеем, от меня не ожидали систематической экспериментальной работы. Я был приглашенным ученым из другой страны; такие временные вакансии без зарплат предусмотрены в британских университетах и институтах. Предполагалось, что приглашенному сохраняется зарплата в той стране, откуда он приехал. Во многих западных странах старшие научные сотрудники имели право провести один год из семи в какой-либо другой стране для расширения кругозора. Для меня не были предусмотрены ни должность, ни грант, то есть бюджет, необходимый для любой лабораторной работы. Я мог участвовать в различных семинарах, конференциях, в обсуждении планов и результатов работы аспирантов и сотрудников, выступать с собственными докладами, давать консультации желающим и помогать находить темы и проекты практикантам и стажерам из университетов для изучения проблем старения на уровне клеток, белков и нуклеиновых кислот. Я мог также посещать научные учреждения и кафедры университетов в других городах.
До 1973 года никаких тем по возрастным изменениям клеток и тканей с использованием лабораторных животных не проводилось не только в этом институте, но и во всей Великобритании. Собственная группа Холлидея изучала возрастные изменения лишь в культуре клеток, для этого использовались культуры фибробластов человека, линии которых были получены от профессора Л. Хейфлика из Стэнфордского университета Калифорнии. (Хейфлик вывел несколько линий фибробластов из тканей плаценты человеческих эмбрионов.) Ни в одной лаборатории Англии, как я вскоре узнал, не было колоний мышей или крыс разного возраста. Строгие законы, действовавшие больше ста лет, запрещали ввоз из других стран на Британские острова любых животных без многомесячного карантина. Эти законы уберегли британцев от собачьего бешенства, ящура и нескольких других болезней и эпидемий, которые свирепствовали на континенте во время мировых войн. В Англии, однако, была традиционно очень сильна биохимия. В институтах и лабораториях Медицинского совета, так назывался британский административный аналог советской Академии медицинских наук, были сделаны важные открытия, заслужившие Нобелевские премии. Именно здесь впервые начали расшифровывать первичную, вторичную и трехмерную структуру белков, была открыта двуспиральность ДНК, разработаны методы очистки пенициллина, открыты хроматография и электрофорез белков. Молекулярная биология как научная дисциплина сформировалась именно в Англии. Первая в мире лаборатория молекулярной биологии была создана в Кембридже.
Мне отвели под кабинет небольшую комнату при библиотеке. (Рядом с большим читальным залом было несколько таких комнат для занятий, где аспиранты могли писать диссертацию.) В кабинете стоял большой письменный стол, несколько стульев, по стенам висели полки с книгами и журналами. Телефонов здесь не было, в библиотеке вообще на разрешалось разговаривать по телефону нигде. Так что звонить сюда мне никто не мог, и это меня вполне устраивало. Ни кабинеты, ни лабораторные комнаты в институте никогда не запирались на ночь. Это было одним из правил пожарной безопасности. Служащие ночной охраны обязательно обходили все помещения, проверяя соблюдение различных правил.
