Горгоны вставлены не случайно – у Антокольского была драматическая поэма «Робеспьер и Горгона» (1928). И далее в пародии обращение лирического героя к некоему консультанту:
Консультант предложил герою Антокольскому стать поэтом, «немедля за стихи», и он внял этому предложенью:
Позднее появилась еще одна пародия на эту же самую тему – «Бурбоны из Сорбонны», на этот раз ее автор Сергей Васильев, взирая на героев Антокольского, был беспощадно зол:
И конечные строки, звучащие, как приговор, попахивающий доносом:
В книге «Алмазный мой венец» Валентин Катаев не мог обойти стороной Павла Антокольского и вывел его на своих страницах под образом Арлекина все с теми же экстравагантными фигурами мифологии и истории, которые «блудили и ночевали». «Действующие лица» (1932) – так называлась одна из книг Антокольского. Действительно, разных лиц в поэзии Антокольского было множество, и все преимущественно западные, и опять же признание: «Мой сверстник, мой сон, мой Париж». Так что было за что бить Антокольского в годы борьбы с космополитизмом. Лев Озеров вспоминал:
«Природный дар красноречия. Развитый общением, трибуной, частым чтением стихов. Собеседованиями на темы поэзии и театра. Еще более самим театром. Голос громкий, жест, за которым неизменно – «оратор римский говорил». Желание быть выше своего роста выбрасывало руку вперед, вернее, кулак ввысь, как можно выше. В нем жили Барбье и Гюго. Еще глубже в историю – Вийон, якобинец, санкюлот. Ну да, санкюлот. Я слышал: 40-летий Антокольский выкрикивал, как с подмостков вахтанговской сцены:
Это могло быть в институтской аудитории, в рабочем клубе, в тесной комнате. А он вещал и жестикулировал, как в конвенте.
Не знаю, обучался ли он искусству риторики. Но владел он этим исчезающим искусством красноречия с завидным умением. В нем было развито импровизаторское начало. Идет к трибуне, сияя карими пронзительными глазами, под которыми всегда были темно-фиолетовые круги бессонницы и усталости, устраняемые изрядными порциями кофе или водки. Он вспыхивал часто и охотно. По поводу и без повода. Он редко не был возбужден. В состоянии покоя и благодушия его застать было невозможно. Порой это напоминало театр. Чаще всего театр. Он играл принцессу Турандот своей жизни…»
