Решив, что он знает Папу как свои пять пальцев, а потому сумеет оставить его с носом, он не учел главного: знать Папу — мало, его надо чувствовать и обладать интуицией сильнее, чем у Дусева.
Будучи в курсе планов Дусева по поиску монет, он надумал опередить его, чтобы самому найти и завладеть коллекцией. Но изначально все пошло не так. Он опоздал с захватом Корозова, чуть не упустил его жену, не сумел захватить его сестру и племянника. Кусал локти. Ведь без Корозова большого смысла не имел захват его жены, сестры и племянника. Они нужны были как рычаг давления на Глеба. Но тот был у Дусева. Козыри были на стороне Папы. Потому сейчас Кагоскину требовалось срочно менять свои планы. Все усложнялось. Он пытался найти выход.
В квартире вместе с ним находилась Ольга.
Появившись здесь, она узнала его голос. Вспомнила, когда слышала его. Тогда, когда ей кололи наркотики. Значит, это он делал уколы. А Кагоскин усмехался, как будто спрашивал: ну что, узнала, что ли? У Ольги дрожь проходила по телу. А ему было весело. Раз узнала — будет бояться и сидеть тихо. Кагоскин не пристегивал ее наручниками. Привезя сюда, поместил в отдельной комнате с одним стареньким диваном, предупредив, что этаж высокий и думать о побеге глупо.
У него было несколько заранее приготовленных квартир. Он как будто чувствовал, что когда-нибудь они пригодятся, и, по всему видать, пригодились. Никто не знал о них. Не сомневаясь, что эта квартира — уже пройденный этап, что о ней следует быстрее забыть и затеряться в другой берлоге, он нервничал. Ночь была на исходе. За окнами началась людская суета. Город уже не спал. Кагоскин видел, что не успевал незаметно перебраться на новое место, поэтому решил на свой страх и риск день пересидеть, а следующей ночью убраться.
День потянулся, как резина.
Видя, что среди похитителей царит сильное напряжение, Ольга пыталась определить, в чем дело. Но все молчали, лишь на любое ее движение смотрели нервозно и отпускали в ее адрес злые скабрезные словечки. Ольга огрызалась в ответ. Так, в возбужденном состоянии прошел весь день.
Возле Кагоскина толклись двое: широколобый и морщинистый. Широколобый часто шаркал подошвами обуви по голому полу прихожей. Он явно не мог сидеть на месте и ждать, когда пройдет день. Он хоть и убеждал Кагоскина, что горбоносого нет в живых, что эта квартира никем не засвечена, но внутри него на самом деле бродил страх, что подельника взяли за жабры тепленького и что нет никаких гарантий, что тот не слил эту квартиру. Поэтому волновался, успокаивая себя ходьбой и гнусавыми криками на Ольгу, проходя мимо открытой двери в комнату, где находилась она.
Спокойнее вел себя морщинистый, только кряхтел время от времени и матерился мало-помалу, сидя на стуле в кухне и досадливо трогая рану. Пусть не опасная, пусть так себе, но тем не менее сейчас она ему мешала. Всякое движение рукой приходилось делать, сжимая зубы.
Наконец солнце покатилось за горизонт. Уставшую от дневной нервотрепки Ольгу поздним вечером склонил сон. В одежде она свернулась калачиком на диване. Однако поспать пришлось недолго — ее разбудили шум и беготня по квартире. К ней заглянул широколобый, скомандовал:
— Вставай, корова! Пора пришла!
Сев на диване, она поправила одежду.
За все время пребывания здесь с нею нормальным языком никто не говорил. Лишь крики, скабрезности, тупые взгляды. Она как будто была лишней, мешала всем. Впихнув в эту комнату, ей разрешали только выходить в туалет и на кухню, чтобы поесть. Иногда заходил Кагоскин в клетчатой рубахе и мятых штанах, смотрел оценивающим взглядом, как смотрят на товар, когда хотят дороже продать. Впрочем, походило на то, что цену Кагоскин давно определил, и только хотел убедиться, сможет ли этот товар продать за желаемую стоимость. При этом произносил отрывистые ничего не значащие слова, на которые не требовалось отвечать, но слушать их приходилось.
Чувствуя, что самое страшное, а именно то, зачем ее сюда привезли, ожидает ее впереди, она ждала.
Сейчас ее подхватил под руку широколобый и вывел из комнаты. Кагоскин в пустой прихожей хмуро окинул взглядом:
— Проснулась? Переезжаем!
По тому, как Кагоскин говорил, Ольга видела, что он точно бежал отсюда, и поэтому неожиданно спросила:
— От кого бежим?
Этим вопросом она ударила врача, как током. Он внезапно, безо всяких слов, наотмашь с остервенением хлестнул ее по лицу, точно она должна была знать, какие вопросы сейчас задавать не следует. Ольга откачнулась, схватилась за стену.
Что, собственно, необычного или страшного было в этом вопросе, но в глазах у Кагоскина заиграл злой огонь:
— Закрой варежку!
— Не распускай руки! — вспыхнула Ольга, лицо стало красным и сердитым.
Как всякий трусоватый человек, Кагоскин больше всего боялся собственных страхов и постоянно старался скрывать их от других, прикрываясь нервными выпадами. Ясно осознавая, что он делает, всегда пытался внушить окружающим, что он просто неуравновешенный человек, но никак не трус. Впрочем, подельники так и считали, хотя их самих в критические моменты нередко лихорадили страхи.
