— Если присмотришься, заметишь, что мать и отец не пьют, но ты права: само присутствие на подобных торжествах — уже грех. Идем, нас заждались, — беру ее за руку.
— Когда вы переехали?
— В Москву? Мне было шесть вроде, — подсчитываю в уме.
— Часто бываешь на родине?
— Пару раз в году навещаем наших родственников.
— Дагестан — «страна гор». Там, наверное, красиво, — размышляет вслух.
— Красиво. Взять тебя с собой в следующий раз? — предлагаю невозмутимо.
— А если не откажусь? — бросает с вызовом.
— Так я серьезно.
— Боюсь, твои родственники придут от гостьи в ужас.
— Да с чего бы?
— Не дагестанка. Не мусульманка. Не ношу хиджаб, и вообще… по этим вашим понятиям… я — та девушка, что опозорена и потеряна для будущего.
Она усмехается, а я ощущаю болезненный укол в левом подреберье. Как будто заточенная стрела пронзила сердце насквозь.
Прикрываю глаза. Представлять ее с тем парнем в постели — настоящее испытание для моей психики.
Кровь моментально закипает. Стучит в ушах, бьется яростной пульсацией по венам и растекается огненной лавой по организму.
— Ай! Мне больно, Камиль! — останавливается и в недоумении косится на наши сцепленные руки.
— Извини, — только сейчас понимаю, что слишком сильно сжимаю ее ладонь.
Отпускаю.
После небольшой заминки убираю руки в карманы.
Пытаюсь успокоить зародившуюся в груди бурю. Все ресурсы на это затрачиваю.
Совсем некстати вспоминается тот их откровенный поцелуй у его машины, который я вынужденно лицезрел однажды.
— Поджигай свечи, — передаю зажигалку Дымницкому.
— Бля, Виталик, ровно торт держи!
— Молодые люди, попрошу здесь не выражаться! — строго возмущается медсестра, получившая на лапу пять минут назад. — И давайте потише! Тут вам не кабак!
— Да расслабься, дохтор, все пучком, — беззаботно отмахивается Череп.
— Потопали уже, а, — Дима отходит от двери, пропуская нас вперед.
— Бляха, можно не толкаться! — возмущаюсь, цокая языком.
— Че, модник, черевички свои жалко? — подкалывает меня Антон.
— Чтоб ты знал, эти черевички от адидас стоят двадцать косарей, — отвечает ему Кирилл, глядя на мои белые кроссы.
— Ну ты епта… — Черепанов присвистывает. — Да я манал! Паровоз, на эти деньги можно купить обувь на все времена года! В двойном сука экземпляре.
— Заткнитесь уже. Готовы? — недовольно осведомляюсь.
— Типа того.
— Ща, подожди, еще одна свеча.
— Заходим.
В больничную палату к Ангелинке заваливаемся всей толпой. С гомоном, цветами, тортом и разноцветными шарами в руках.
— Хэпи бездэй!
— С днюхой, Геля!
— Ура!
Клим активно крутит в руках доверенную ему хлопушку, но ни черта не происходит.
Бракованная, по ходу.
В образовавшейся тишине этот казус кажется почти фатальным, однако Данила не теряется и быстро выходит из положения.
— А ну-ка, братва, еще раз поорите! — приказывает громко.
Нестройным хором повторяем незатейливое поздравление, и запасная хлопушка в тот же момент стреляет мелким разноцветным конфетти.
Ангелина, морщась, принимает сидячее положение, и удивленно на нас таращится. Не ожидала подобного идиотизма. Также как ее мать и соседки по палате.
— Цветы, где цветы? — щелкаю в воздухе пальцами. — Череп, не тормози, а! — хлопаю подвисшего друга по плечу.
— Здесь, — прочищает горло, подходит к больничной постели и протягивает девчонке пыльно-розовые розы. Между прочим, мной выбранные. Пацаны-то ни шиша в этой, как ее… флористике не соображают.
— Ой, какие они красивые, — растерянно бормочет она, принимая увесистый букет.
Как и предполагал, нежной, хрупкой блондинке Геле розовые розы к лицу. Прям угадал. Ну молоток же!
— Знакомься, Гель, мои друганы, — торжественно вещает Дима. — Слева направо: Илюха, Витос, Данила, Кирилл и Череп. В смысле Антон, — исправляется, поймав недовольный взгляд последнего. — Все здесь. Только Стасян прогуливает, к девушке своей поехал, но просил передать тебе большой привет.
— Спасибо. Приятно со всеми вами познакомиться, — робко улыбается она, задерживая взгляд на Черепанове.
И этот, что интересно, тоже на нее как-то странно пялится.
— А мы к тебе с хорошими новостями, систер. Бабло на операцию собрали.
— Почти, — тихо поправляет его Антон, и я ощутимо наступаю ему на ногу.
— Не может быть! — Ангелина, все еще прижимающая к груди цветы, приоткрывает рот.
— Это ведь очень много! Неподъемные деньжища! — включается в разговор мать Динамита: большая, тучная, вечно всем недовольная женщина.