Дослушав Турецкого до конца и ознакомившись с ордером, подписанным не кем-нибудь, а замом Генерального прокурора России — ишь, на каком уровне дела нынче делаются! — Гурам обреченно и устало пожал плечами и развел тяжелые, будто натруженные, руки в стороны: мол, против закона какие могут быть возражения? Приехали, значит, вам так надо. Идите и делайте свое дело, тайн в доме нет — смотрите, ищите, пишите…
Вот так примерно прозвучал его негромкий, хрипловатый монолог.
Ребята Емельяненко тем временем собрали в обширной гостиной всю домашнюю обслугу и охрану. И были эти молодцы, за исключением разве лишь одного — пожилого человека неприятной наружности, одетого в простой поношенный костюм, — на удивление схожи и лицами и внешним видом: джинсы и короткие кожаные куртки с многочисленными косыми «молниями», золотые цепочки на шеях и дорогие часы на левых запястьях. И еще — у всех мрачные, ожесточенные взгляды.
— Ну и последнее, — сказал Турецкий. — Прошу всех говорить по-русски. Этот язык вы все хорошо знаете. Переговоры и всяческие советы по-армянски будут немедленно пресекаться, а нарушители изолироваться. Для пользы дела. Все поняли? — И, не дожидаясь ответа, резко заключил: — Значит, согласны. Очень хорошо для начала. Прошу оперативно-следственную бригаду приступить к выполнению своих обязанностей. Ключи от помещений! — Он протянул руку к Гураму.
— Не надо, — презрительно бросил тот, но быстро спохватился и добавил смиренным тоном: — Все открыто. Если что закрыто, скажи — откроем.
Гурам перешел на «ты» — это что-то новое. До последней минуты был на «вы», вежлив. Почему же?
— Попрошу на «вы», — строго заметил Турецкий.
— Извините, — тем же тоном ответил Гурам.
Охранников и обслугу вывели в соседнюю комнату, и следователь, коротко посовещавшись с Турецким, приступил к их личному обыску и допросу, вызывая по одному. Оперативники в сопровождении ребят Емельяненко начали обыск по всему дому. В гостиной остались лишь хозяин, Турецкий, Емельяненко и один из его бойцов для связи.
— Я могу позвонить своему адвокату? — неожиданно спросил Гурам.
— Успеете, — вмешался наконец Никита. — Позвоните тогда, когда мы разрешим. А пока тебе, — Емельяненко нарочно подчеркнул это «тебе», — придется ответить самому, без посторонней помощи на все наши вопросы. А их у нас накопилось много. И еще предупреждаю: вопросы будут прямые и потому нехорошие для тебя, Гурам. Но отвечать придется. Это я тебе лично гарантирую. Влип ты, Гурам, и всерьез наконец. Долго я ждал этого момента. Терпеливо. И ты про то знаешь. Потому не кривляйся и не притворяйся немощным стариком, я тебя знаю. А ты знаешь меня. И последнее, для твоего же спокойствия — учти: при попытке побега… Сам знаешь, а я тебе этого не говорил, понял? Я все сказал. Начинай, Саша. И спроси, когда он начнет Малахова закладывать: сразу или немного потянет в надежде, что тот сумеет каким-нибудь способом дружкам позвонить. Не сумеет, Гурам, мои парни глаз с него не спустят, а если попробует, худо ему будет. Он уже и так прокололся, когда тебе позвонил нынче. Можешь не отвечать, мы своими ушами слышали…
— Что отвечать? — вдруг философски изрек Гурам и развалился в кресле. — Ничего не знаю, никаких женщин не видел и в доме не держу. Может, мальчишки какой-нибудь шлюхой попользовались, но это их дела, я к ним отношения не имею. Все. Остальное буду говорить в присутствии адвоката.
— Шутишь, Гурам, — рассмеялся Никита. Не хотел бы Турецкий, чтобы такой многозначительный смех раздался в его адрес.
— Не шучу, — мрачно отозвался Гурам.
— Твои дела, — кивнул Никита и обернулся к своему бойцу: — Игорек, дай-ка наручники.
Гурам вскочил, но Никита и Игорь оказались проворнее: миг всего лишь — и на руках Гурама защелкнулись стальные крабы. Еще короткий толчок в грудь, и Гурам рухнул в кресло. Никита погрозил ему пальцем:
— Это чтобы ты больше рукам воли не давал. Игорек, тащи сюда его племянника. Сейчас мы начнем этому старому мудиле язык развязывать.
Гурам рычал от ярости и тряс скованными руками перед собственным носом, но подняться из кресла не мог: напротив него в хорошей стойке застыл Никита, всем своим видом показывая, что у него подобные штучки не пройдут. И Гураму оставалось лишь беситься от невыразимой злобы.
Сейчас этот гад племянника приведет! Кого? Если Ашота, все пропало! Не выдержит пыток мальчишка! Ну а Миша? Ах, наверно, еще хуже…
И тут вдруг впервые жуткая в своей ясности мысль пронзила Гурама: ведь если менты примчались к нему, значит, тот из племянников, который остался жив, и продал его уголовке! Вот тебе и весь секрет, а он голову ломал. Кто же из двоих оказался таким неблагодарным мерзавцем?.. Этот вопрос почему-то теперь стал для Гурама самым главным в жизни. Кого проклинать надо? Кому смертный приговор выносить?..
