Мальчики поднимались по лестнице, на этот раз не перепрыгивая, как всегда, через одну ступеньку. Ленька — очень серьезный, сосредоточенный, а Федька — энергично жестикулирующий руками.
— У нас дома поднялась такая кутерьма! Помнишь, Лень, когда за нами тогда погнались, я махнул сразу на Сенной, к тому дядьке. А он, видать, будку закрывает. Я ему пуговицы отдал за долг, помнишь мы ему за плоскогубцы еще были должны? Ну, так вот…
Они остановились у дверей квартиры Скобелевых. На этот раз Леньке не надо было выворачивать карманы, чтобы найти ключ. Но эту перемену в Леньке Федька, конечно, не заметил. Ускользнуло от его внимания также и то, что Ленька повесил свое пальто на вешалке в передней, не бросив, как всегда, на первый попавшийся стул. Сам Федька, не снимая пальто, прошел за Ленькой на кухню и, энергично сверкая глазами, продолжал рассказывать:
— Так вот, прихожу я с рынка, а дома только один дед. Не успел я стакан молока выпить, как он спрашивает: «Федор, ты не знаешь, куда мать иголку и нитки задевала? Ну-ка найди мне». Я пошел в комнату, где швейная машина стоит, снял деревянный футляр, вижу: маленькая розовая подушечка, в которую мать иголки втыкает, висит на своем месте. Кричу деду: «Какую принести: маленькую иголку или большую?» А дед: «Все равно какую». Я взял большую, потом кричу: «Нитку черную или белую?» А он: «Черную». Открываю машинный ящик, беру катушку черных ниток и иду. Гляжу — у деда в руках мамино старое пальто. Дед хмурый такой и бурчит под нос: «За всех вас работать надо. Вишь, мать замоталась, некогда ей и пуговицы себе к пальто пришить». И вдруг ласково-ласково так спрашивает: «Федор, у тебя не найдется пуговицы, чтобы матери пришить?» А я сдуру возьми да и вытащи припрятанную коробку из-под монпасье.
— С нашими пуговицами? — ахнул Ленька.
— Ну да! И вот дед говорит: «Ой, как много у тебя пуговиц! А какие же здесь те, что ты давеча у девочки оторвал?» Я так и замер.
— Так это он… из школы… заведующий твой!.. — с пересохшим от волнения горлом едва выдавил Ленька.
— А, скажешь! — с досадой отмахнулся Федька. — Слушай дальше. Что тут началось! Деда прямо не узнать стало. «Ах ты, негодник, — кричит, — срамник! И откуда у тебя такая бесстыдная фантазия взялась — пуговицы у детей отрывать, семью Рубкиных позорить! А этот, твой дружок — «изобретатель» (это он про тебя), сбежал?! Чуяла кошка, чье мясо съела. Ну ничего, я и до него доберусь! Я с его родителями поговорю. Я его на чистую воду выведу! Небось и ты школу прогуливаешь?» — снова взялся за меня дед.
— И это знает! — задыхался от стыда Ленька.
— Ну да! Все знает! Я стою и молчу. Тогда он берет и звонит в мою школу. Ну, видно, там сказали ему правду, что, мол, хожу в школу и учусь хорошо. Потому что дед после разговора по телефону сказал: «Хвалят, небось не знают, какой ты есть пуговицеотрывательщик! Где пуговицы, которые давеча оторвал у девочки? Или уже успел снести на Сенной рынок? Эх ты, разве не мог попросить меня или отца купить тебе нужные инструменты?»
— Ох ты-ы! Даже это знает! — сконфуженно закусил губы Ленька.
— Все знает! Все!!!
— А потом?
— Потом… Потом он приказал, чтобы я завтра пошел за этими пуговицами и чтобы мы с тобой отнесли их… Будто ты сам, говорит, знаешь кому.
— И это знает!!!
Ленька от изумления онемел.
— А дед все-таки хороший, — продолжал Федька. — Распекал меня, распекал, а когда я заревел, говорит: «Вот ревешь… А девочка, у которой ты пуговицы оторвал, разве не плакала? А сколько таких девочек ты заставил плакать? Ну, они плакали от обиды, а ты?» Мне стыдно, а сказать ничего не могу. Вечером, думаю, еще отец, мать все узнают — вот позор! Дед точно угадал, про что я думаю, и говорит: «Ладно уж, никому я про это говорить не стану. Только ты за ум-разум возьмись. И все до единой пуговицы отдай, у кого оторвал». — «Дедушка, — говорю я, — как же я отдам, я же не всех знаю, у кого оторвал». А он так тяжело вздыхает и говорит: «Эх, Федор, Федор!..» Потом помолчал и добавил: «Ну, уж верни хоть тем, кого знаешь, а в первую очередь — этой девочке…» На другой день пошел я на Сенной, а дядькина будка закрыта. Ждал, ждал, так и не дождался. Несколько дней ходил, а будка все закрыта и закрыта. Потом уже открыта была, только дядька пуговицы не отдал, сказал, что продал.
Дед пошел со мной в магазин, чтобы точно такие же пуговицы купить.
— Да они не хотят других, только свои хотят! — с горячностью перебил Ленька.
— Ты поди еще такие самые достань! Мы весь город обходили! Нигде не нашли таких! Тогда дед разозлился и пошел со мной на Сенной, к этому дядьке. Тот опять на своем: мол, продал. Дед как нашумит, как пригрозит! А дядька — опять на своем. И тоже кричит, мол, он инструмент нам давал, а инструмент деньги стоит. Тогда дед достал деньги, и, ты только подумай, Лень, — сейчас же на прилавке появились наши пуговицы! Да, Лень. Ну, а как ты? Здорово тебе мать всыпала? А?
— Нисколечки! Моя мать ничего не знает!
— Как? — удивился Федька. — Дед же был у твоей матери!
