Весна в этом году, казалось, заблудилась где-то в Карпатах. Долго не таял снег. Иногда сеял мелкий дождь, и на деревьях повисали большие, похожие на разбухшие почки, капли. Но снова налетал холодный ветер, принося с собой тяжелые тучи снега. И все вокруг становилось белым-бело.
— А Ганнуся в письме прислала фиалки, — сказала Мирослава Борисовна, наливая в тарелку борщ и ставя перед мужем.
— И опять зовет меня? — с улыбкой на бескровных губах отзывается Кремнев.
— Да. Пишет, что у них уже настоящее лето. У тебя там будет полный покой, Женя.
Сказала, а сама с надеждой заглядывает сбоку на уставшее лицо мужа, взвалившего на свои плечи нелегкий груз — теперь он главврач больницы. Ей бы объяснить в горздравотделе, что каждый новый день при такой нагрузке может стать последним для Кремнева…
— Мирося, — неожиданно говорит Кремнев. — Знаешь, я решил: с пятнадцатого иду в отпуск и — в Карпаты!
— Правильно, родной мой! А я обещаю, как только прозвенит последний звонок в школе, беру Любашу, Наталочку — и тоже в Родники.
В «теремке», так Кремнев сразу окрестил бревенчатый домик, фельдшерица больше не жила. Еще до приезда Кремнева Христина Царь поплакалась Ганне на одиночество своего двоюродного брата, лесного обходчика, и, решив разделить с ним тяготы бобыльства, перебралась в Белый Камень, где брат отстроился, обзавелся коровой, парой овец, кур завел, одним словом, стал «газдой». Недавно в Белом Камне построили большой кирпичный завод, село начало разрастаться, теперь там есть свой медпункт, где и работает Христина Царь, но по старой памяти все ее называют «фельдшерица из Родников».
Хотя Ганна и занимала обе комнаты в домике, но Евгений Николаевич не стал «уплотнять» ее. Он уступил просьбе Данила Валидуба, который отвел доктору под жилье целый дом.
— Отец мой все лето на полонинах, так что вы, Евгений Николаевич, до приезда вашей семьи пока будете тут один царствовать, — улыбался председатель, внося чемодан Кремнева в дом чабана Олексы Валидуба. — Правда, старик жаловался, что печь чадит, да мы ее приведем в порядок. Эх, нам бы сюда в Карпаты чудо-печь, я в кино видел: вроде бы шкаф белый, а еще больше на холодильник похожа.
— Знаю, — кивнул Кремнев. — Варит током высокой частоты.
— Так, так. Поставили в нее мясо, повернули ручку, прошло две минуты — звонок: прошу, мясо сварилось. И сварилось без всякой воды, а горячее, будто только что из кипятка вынули. И тарелка, на которой оно в той печи лежало, холодная. Чтобы гуся испечь, всего-навсего надо шесть минут. Если бы я своими глазами этого не видел, ни за что бы не поверил.
— То ли еще будет, — доставая из чемодана книги и раскладывая их на столе, отозвался Кремнев, — надо только, чтобы ученые всех стран объединили свои усилия в борьбе за овладение природой, в борьбе с болезнями. Человек должен быть в полном смысле счастлив.
Левко сам не видел, как радовалась его учительница Леся Мироновна, бережно принимая в руки партийный билет, но об этом за ужином рассказал отец.
— Нарядная, такая радостная, так вся и сияет… Я пожалел, что не нарвал тюльпанов. В такую минуту надо подносить человеку цветы, чтоб радость его удвоить.
На лугу, сверкающем утренней росой и всеми красками весны, Левко нарвал огромную охапку цветов и побежал к домику учительницы.
Нет, Леся не видела, кто положил на подоконник цветы, но решила, что, конечно же, их принес Орест Трофимович. Вчера, искренне радуясь за нее, он молча удержал Лесину руку и долго-долго смотрел ей в глаза, так что все это в учительской заметили…
Еще вчера вечером Лесе казалось: надо как-то защищаться от чувства, которое ее охватывает при встрече с молодым учителем, но сейчас, целуя огненные чашечки тюльпанов, девушка улыбалась: «Удивительно, как я много думаю о нем…»
Душевная молодость Кремнева, его жизнелюбие, граничащее с мальчишеской удалью, сразу же привязало Левка к этому человеку.
Нет, они не несли рыбу в село, чтоб варить в печке, как это делала мама, а прямо у реки, в камнях разжигали костер, подвешивали чабанский казанок и стряпали: «одно объедение!»
Однажды, после полудня, когда Левко вернулся из школы, они отправились к темным громадам скал, где среди камней голубели родники, точно осколки неба. Кремнева особенно заинтересовал один горячий источник, о котором рассказывал мальчик.
Под высокой скалой, поросшей зеленоватым мхом, остроконечная вершина которой пряталась в облаках, Кремнев остановился, опьяневший от чистого воздуха и ходьбы.
— Наверно, к такой вот скале и приковали Прометея, — невольно вслух подумал Кремнев.
— Кого приковали? — хочет знать Левко.
— Есть у Эсхила такая трагедия «Прикованный Прометей».
Это мальчику ничего не говорит. Он опять спрашивает:
— А Прометей, он кто? Его фашисты приковали к скале?
Левко явно озадачил Кремнева.
— Ты знаешь, что такое легенда?
— Леся Мироновна нам про Данко рассказывала… как он разорвал себе грудь, вынул сердце, поднял его над головой, чтобы людям дорогу освещать, чтобы они темноты не боялись…
