— Солью сыт не будешь, думою горя не размыкаешь. Надо спасать урожай.
Нелегко из лунок, где растет по четыре-пять всходов, выдергивать стебли, а потом делать подсадку на площади в пятьдесят гектаров, разбросанных по склонам гор.
Кто работал охая, открыто ропща: мол, выдумал председатель «забаву», а народ страдает!
Но большинство, видя, что Данило Валидуб сам от зари до зари в поле, что вся его семья не покладая рук трудится на кукурузе, делали свое дело терпеливо и добросовестно.
На пятый день Маричка со слезами взмолилась:
— Папа, я спины не могу разогнуть. Можно, я сегодня не выйду в поле?
— На работе нет родни, дочка, — сказал отец, — Сейчас каждая пара рук нужна. Завтра уже ликвидируем всю изреженность и — шабаш!
В субботу, когда вся работа в поле закончилась, поздним вечером председатель зашел в больницу.
— Ганна Михайловна, голубонька, дайте мне какого-нибудь снадобья, башка разламывается.
Измерила ему температуру и мысленно ахнула: «Сорок!» Все указывало на пневмонию.
— Что? В такую горячую пору лечь в больницу? Нет, нет…
— Никуда я вас отсюда не выпущу, — решительно заявила Ганна. — С воспалением легких нельзя шутить.
Уступил. Остался.
Через два дня фельдшерица с ужасом:
— Не пойду делать укол… Рвется, точно с цепи: где одежда? В поле мне надо!..
Ганна сама делала уколы, сама дежурила у постели метавшегося в бреду Валидуба.
Казалось, это болезнь, усталость, сон прилегли на больничной койке, а он, председатель, даже в бреду, все время находился там, где сейчас решается судьба урожая нынешнего года…
Едва Валидубу стало лучше, но все еще с температурой, он, как мальчишка, сбежал через окно…
Урожай кукурузы собрали неплохой, однако Валидуб на общем собрании колхозников весь так и кипел от уязвленного самолюбия. Как так? В Верхних Родниках в колхозе имени Богдана Хмельницкого комсомольцы собрали с каждого гектара по шестьдесят центнеров в зерне. А мы только по сорок два!
Кто-то из зала сказал:
— Так в том селе наш товарищ Мирко родился. Он туда по старой памяти часто наведывается, советы дает.
— А у нас нехай себе невесту просватает! — ляпнула Мокрина Беда.
Грянул смех.
Ганна покраснела, не знала, куда спрятать глаза. Ведь в эту минуту Любомир Ярославович смотрел на нее. И мало того… улыбаясь, он сказал:
— Воспользуюсь этим советом!
Шорох орешника прервал воспоминания Ганны. Она спряталась за ствол старого кедра в пять обхватов.
«Ярош!..»
Ярош, не подозревая о том, что за деревом укрылась Ганна, сидя на лошади, негромко запел, отчего у девушки еще гулче забилось сердце.
«Нет-нет… — убеждала себя Ганна. — Пусть проедет… Иначе… по моему первому взгляду… он сразу догадается…»
Лошадь вдруг вскинула голову, почуяв что-то. Ярош вмиг спешился, взял лошадь под уздцы, и осторожно подошел к дереву, за которым притаилась Ганна, скрытая по пояс зарослями папоротника.
— День добрый, Ганна…
Да, Ярош обрадовался. Он искал этой встречи.
— Здравствуйте…
— Здравствуйте…
— Вы в Белый Камень?
— Да, — не смея поднять глаз, ответила Ганна.
— Мы не виделись целую вечность, — сказал Ярош и взял у нее чемоданчик.
— Любомир… почему вы так долго не приезжали? — спросила Ганна и, чтобы скрыть свое смущение, наклонилась и сорвала кустик фиалок.
— Вы хотели меня видеть?
Ярош протянул Ганне руку, помогая перепрыгнуть через ровик.
— Я беспокоилась…
В яркие краски весеннего дня она, точно юная березка, вписана кистью художника.
— Какая масса фиалок! Целое море! И какие крупные, душистые! Любомир Ярославович, а вдруг эти — из той же породы фиалок, что указывают затаенные в земле клады? Нет, нет, не смейтесь, я совсем не шучу. Есть цветы, которые точно говорят: вот здесь надо искать сокровища.
— В сказках? Да?
— Ой, нет! — замахала руками Ганна. — Конечно, это вовсе не сундуки с золотом и разными там бриллиантами, жемчугами и алмазами. В тысячу, в миллион раз драгоценнее. Это огромные месторождения нефти, золота, цинка, меди. Даже уран находят с помощью. Вот только забыла какого растения, когда оно цветет. Да. А фиалки, о которых я говорю, расцветают только на выходах цинковых руд. Да-да!
— А почему здесь вырос тюльпан? — Ярош нагнулся, сорвал цветок и протянул своей спутнице.
Ганна испуганно отпрянула, как от надвигающейся опасности. Ярош, ничего не понимая, смотрел на нее, и девушка чувствовала, что краснеет под его взглядом.
— Тюльпан красивый… и гордый.
— Почему же гордый?
— Как отважный воин, который сражен в неравном бою, но все же не склоняет голову перед победителем.
Все внутри у Ганны противится взять тюльпан. Наконец, она выдает себя с головой.
— Желтый… это цвет разлуки, а я не хочу…
— Родная моя, — с нежностью, давно не испытываемой, Ярош осыпает поцелуями волосы, глаза, губы, руки Ганны.
Ганна прижалась к нему, не произнося ни слова.
— Скажи: люблю тебя, Мирко!
— Люблю тебя, Мирко… — чуть слышно, в счастливом замешательстве прошептала девушка.
