И словно в ответ на этот вопрос я почувствовала прилив желания. Я вертелась в постели, стараясь прогнать образ, назойливо встающий перед глазами. Гарт Мак-Клелланд, прищурившись, улыбался знакомой скептической улыбкой. Я любила его, он научил меня любви, но теперь все в прошлом. Гарт Мак-Клелланд умер.
Что же происходит со мной? Я знала, что непрошеное чувство уйдет, если немного переждать. Но я ошиблась. Образ Гарта стал расплываться, и вместо него возник злобный оскал Жозе Фоулера. Меня передернуло. Неужели всех издевательств капитана Фоулера не хватило, чтобы вычеркнуть мужчин из моей жизни? Оказалось, что нет. Я слишком хорошо понимала, чего мне не хватает для счастья. Я была королевой, и мне был нужен король. Я была женщиной, и мне был нужен мужчина.
Мало-помалу веселье угасало. Дом затихал. Кое-где еще виднелись сполохи костров, сновали по дому слуги. Потом я услышала шаги в коридоре, открылась и закрылась дверь соседней спальни.
Я села и откинула одеяло. Итак, Жан Лафит, король пиратов, устав танцевать и бражничать, направился на покой. Я представляла, как он раздевается и ныряет под простыню. Сейчас он уснет крепким сном, негодяй! Чтобы ему задохнуться в подушках!
Я вскочила с постели и накинула пеньюар. Вне сомнений, он дрыхнет как младенец. А у меня сна не было ни в одном глазу, и от этого я злилась.
Жан Лафит, предводитель мужчин, любимец женщин. Безрассудно-храбрый, своенравный, подчиняющийся только собственным законам. Мой король? Мой друг? Мой «никто»! Он даже не танцевал со мной, не удостоил меня взглядом. Неужели он не видел, когда я сидела у него на коленях в библиотеке, что я хочу его поцелуя! А он? Почему он до сих пор не сказал мне ни слова?
Теперь я понимала. До меня наконец дошло. Я просто ему не нравлюсь. Он жалеет меня – и все. Мне не в чем его винить. Я сама бросилась ему на шею, а он повел себя, как всегда, тактично. Он ясно дал понять, что наши отношения не должны выходить за очерченные им рамки. Мы можем быть только друзьями. О да, он мог быть для меня всем: отцом, дядей, братом, товарищем, но никогда – любовником.
Подбежав к зеркалу, я вгляделась в отражение. Сейчас я даже красивее, чем прежде. Солнце чуть позолотило мою кожу, но она по-прежнему была нежной и гладкой. Покатые плечи, полная грудь, тонкая талия, крутые бедра. Но он помнит меня прежней и ничего не может с этим поделать. Слишком хорошо помнит. Я была ему омерзительна, и не только потому, что уродлива, – я была грязна. Фоулер испоганил меня, мой мозг, мою душу. Жан знал, как Жозе Фоулер и его люди использовали меня, и не мог не испытывать ко мне отвращения. Лафит был натурой тонкой и впечатлительной, и осознание моего позорного прошлого в зародыше губило всякую мысль о близости. Я не винила его. Моя память по-прежнему хранила подробности, от которых меня начинало тошнить. В его глазах я все еще была отмечена печатью былого позора. Я была… скорее животным, чем человеком. Ни один уважающий себя мужчина не захочет иметь дела со скотиной.
Но зачем он старался убедить меня в обратном? Ведь тогда, у зеркала, он сказал… О! Жан прекрасно умеет говорить! Он сказал, что мы остаемся прежними, что бы с нами ни случилось. Он говорил об этом так легко, наверное, потому, что ему никогда мучительно не хотелось забыть, вычеркнуть из памяти какой-то эпизод жизни. Как будто мне было просто затолкать болезненные воспоминания подальше, в закоулки сознания, притвориться, что не было в моей жизни всего этого ужаса, и с надеждой смотреть в будущее, наслаждаясь счастливым настоящим! Но как можно быть счастливой, если ты одинока, если тебя не желает ни один мужчина!
Я отвернулась от прекрасного образа в зеркале. Слезы готовы были хлынуть из моих глаз, но я не дала им воли. Я не стану плакать из-за того, что мужчина не хочет меня. Лучше умереть. Где моя гордость? Я не позволю себе влюбиться в человека, который смотрит на меня как на грязь. Для чего тогда лицемерные разговоры, фальшивые комплименты? Он просто всегда и со всеми женщинами так себя ведет – вот и вся загадка. Его обаяние, столь же изысканное, как и его наряды, – всего лишь часть культивируемого им образа. Да, он отличается от своих людей. Любой из них с удовольствием затащил бы меня в постель, но Жан Лафит ни за что не запятнает свою бессмертную душу слишком близким общением с кем-то… с кем-то вроде меня.
Я металась по комнате и была противна самой себе. Что поделаешь, если он слишком разборчив! И все же я была зла на него: ведь именно он заставил меня, пусть на время, поверить, что случившееся со мной не так уж важно.
Он, должно быть, сразу понял, что я чувствую. Вероятно, он прочел все на моем лице. От этой мысли мне стало так стыдно, что я закрыла лицо руками. Господи, какой стыд! Жан не виноват, что я внезапно воспылала к нему страстью.
В дверь тихонько постучали, и в комнату заглянула служанка.
