Озаренные солнцем, вспыхивали позолоченные цифры под куполом Густавианума. Погода была ясная, но не особенно холодная, всего несколько градусов ниже нуля. За всю зиму еще ни разу не выпал снег. Газон перед домом был лишь слегка подернут инеем. Стояла чудесная зеленая зима. Такими и должны быть зимы. Я не люблю снега и холода.
Когда часы на соборной колокольне показали наконец без пяти двенадцать, я бросился в переднюю, накинул пальто и помчался вниз по лестнице. Потом я быстро перешел улицу, направляясь к южному подъезду университета. Идти было недалеко. Вдруг я увидел, что мне навстречу несется на мопеде рассыльный в кожаной куртке — типичный представитель нашей моторизованной шведской молодежи. В седле он сидел боком, отвернув голову в сторону, чтобы ветер не дул ему в лицо. А до пешеходов ему не было ровно никакого дела. Он летел прямо на меня. Я еле успел сделать шаг в сторону и попал в лужу, затянутую тонкой корочкой льда. Я не только промочил ноги, но, возможно, еще и выругался…
Тут я услышал чей-то громкий и веселый смех. На лестнице, ведущей к университету, стояли два господина, которые, видимо, оказались свидетелями моего конфуза. Один из них был высокий, крупный мужчина с некрасивым костлявым лицом и седыми космами волос, торчащими из-под каракулевой шапки. Другой был поменьше ростом и напоминал процветающего оптовика двадцатых годов. У него было румяное лицо, острый взгляд и простой английский воротник. Он всегда носил только простые английские воротники. Смеялся тот, что повыше. Это был профессор Юхан-Якуб Рамселиус, мой высокочтимый учитель, который вел второй раздел гражданского права. Другого звали Отто Левисон; он тоже был профессором, вел третий раздел гражданского права и был самым свирепым экзаменатором на факультете.
Я поздоровался с ними довольно сдержанно. У меня не было никакого желания вступать в светскую беседу. Левисон ответил на мое приветствие не менее холодно. Я не придал этому значения. Просто это была его обычная манера здороваться. Зато Юхан-Якуб был в самом лучшем расположении духа, и ему явно хотелось поговорить. К счастью, он не стал хлопать меня по плечу. А я тем временем добежал до дверей и уже взялся за дверную ручку.
— Что, сгораешь от любопытства? — ехидно спросил Рамселиус и снова расхохотался.
Я попытался разубедить его.
— Тебя там ждет сюрприз, — сказал он и отпустил меня с богом.
И быстро поднялся по маленькой лестнице в вестибюль. У самых дверей навстречу мне попался высокий сутуловатый студент. Его подбородок покрывала рыжая растительность, и одно плечо было выше другого. У него был такой вид, будто он решает мировые проблемы. Потом я миновал еще несколько дверей. Почти у самой лестницы, ведущей вниз, в кафе «Альма», стояла вешалка. Я разделся, повернул направо и подошел к дверям канцелярии. Университетские часы пробили сначала четыре четверти, а потом — двенадцать. С двенадцатым ударом я вошел в канцелярию.
Не задерживаясь, я сразу повернул направо. Там были расположены две комнаты, окна которых выходили ни юг; это был фасад здания. Во второй комнате сидел секретарь юридического факультета Хильдинг Улин. Это был коренастый, атлетически сложенный мужчина лет тридцати пяти. У него были мощные челюсти и крупный массивный лоб. Свои темные, слегка волнистые полосы он зачесывал назад. Его виски — не то чтобы седые — кое-где белели серебристыми брызгами. Вид у Хильдинга был страшно загнанный. Впрочем, это было в порядке вещей. Такие, как Улин, не слишком спешат приниматься за порученное дело. Ведь сначала всегда кажется, что времени вагон. А потом все дела наваливаются сразу. Не знаю почему, но всегда так получается. Во всяком случае, он устало посмотрел на меня и улыбнулся, словно извиняясь.
— Полагаю, что вы и есть доцент Бруберг? — спросил он.
— Полагаю, что ты знаешь, зачем я сюда пришел? — ответил я.
— К сожалению, копии решения, принятого членами ученого совета, еще не готовы. И оригинал пока находится у машинисток. Но если ты спустишься в «Альму» и подождешь немного, я принесу все копии туда.
Это было совершенно в духе Хильдинга. Он никогда ничего не успевал сделать вовремя. Я поджал губы и отправился в кафе «Альма», расположенное в подвальном помещении университета. Больше мне ничего не оставалось.
В буфете я взял чаю и бутерброд и посмотрел, где бы присесть. За одним из ближайших столов сидел студент Урбан Турин; он пил кофе и читал газету. Это был совсем еще молодой человек, и я знал его только в лицо. Ответив на его поклон, я направился к большому столу, за которым уже сидела чета Хофстедтеров. Они заметили меня, и отступать было поздно. Оба они мне нравились, но сегодня я предпочел бы посидеть один.
