Хильдинг двинулся на меня. Он нанес мне удар левой в диафрагму, и я полетел на диван. Удар правой, на которой было кольцо с печаткой, лишь слегка скользнул по скуле. Когда он хотел снова броситься на меня, я поднял ногу и так лягнул его в живот, что он сложился пополам и опрокинулся на стол. При этом он повалил мой стакан и несколько пустых бутылок. В тот же миг мы снова были на ногах. Он опять бросился на меня, изо всех сил размахивая руками. Я спокойно отступал, уходил от его ударов справа и слева, парировал их. Потом я заметил брешь в его обороне и нанес ему сильнейший удар правой по носу. Он отступил на шаг и закрыл нос руками. Тогда я нанес ему два удара в живот, и он тяжело осел на пол. С него было достаточно. Я взял его за шиворот, дотащил до дивана и уложил. Он все еще закрывал руками нос. И тихо стонал. Я сел в кресло по другую сторону стола и посмотрел на него.
— Идет кровь, — сказал он.
— Вижу, — ответил я.
Я наклонился над столом, вытащил из пачки сигарету и закурил. Потом откинулся на спинку кресла и снова посмотрел на него. Он достал из кармана брюк носовой платок и прижал его к носу.
— Начал не я, — сказал я сердито.
— Я не убивал ее, — отозвался он жалобно.
— А я не говорил, что ты убил ее.
— Но ты думаешь, что я убил ее.
— Я ничего не думаю. Я просто удивляюсь, почему ты все время лжешь.
Он ничего не ответил.
Я встал, прошел через маленькую переднюю в кухню и нашел там два пустых стакана. Когда я вернулся, Хильдинг лежал на диване все в той же позе. Он прижимал к носу платок. И одновременно следил за мной взглядом. Я взял бутылку и налил виски ему и себе.
— На выпей, — сказал я, протягивая ему стакан.
Он взял стакан и залпом осушил его. Потом снова лег. Я сделал лишь маленький глоток и поставил стакан на стол.
— Итак, теперь можно говорить правду? — спросил я.
— Мне надо было привести в порядок кое-какие бумаги, — сказал он. — Поэтому мне пришлось пойти в канцелярию. Вчера вечером я и закончил эту работу.
— Какие бумаги? — спросил я.
— Благотворительное общество Бернелиуса, — ответил он.
— А раньше ты не удосужился привести их в порядок? Скоропостижная смерть Манфреда была для тебя очень кстати.
— Что правда то правда, — вздохнул Хильдинг. — Но его отравил не я.
— А я и не говорю, что ты, — спокойно возразил я.
— Но ты думаешь, что Манфреда отравил я, — упрямо повторил Хильдинг.
— Тебя не касается, что я думаю. Сколько раз тебе надо это повторять! И потом, кто еще, кроме тебя, мог отравить Манфреда?
— Думаю, что Герман, — сказал он.
— Ты слишком много думаешь. И если тебя послушать, то все преступления на земле совершил Герман.
— Я не люблю его, — сказал Хильдинг. — И это уже мое дело, любить мне Германа или не любить.
— Да, это твое дело. А мне он начинает нравиться все больше и больше.
На это мое замечание Хильдинг ничего не ответил.
— А что за махинации ты проворачиваешь с этими бумагами? — спросил я.
— Да никакие это не махинации, — взорвался Хильдинг. — Просто время от времени я брал из кассы общества взаймы. Небольшие суммы. У меня было туго с деньгами. Сам понимаешь: надо содержать жену и детей и на это уходит масса денег.
— На многие другие вещи тоже уходит масса денег, — заметил я. — Как, например, на путешествие в Италию.
Хильдинг молчал.
— Как тебе удавалось это?
— Любой менее дотошный ревизор, чем Манфред Лундберг, для меня не помеха. Но с Манфредом мне пришлось нелегко. Он ведь прицепляется ко всякой мелочи. Он даже предложил проверить отчетность общества за десять лет. И на этой ревизии я бы погорел.
Он немного помолчал.
— Но брал я лишь небольшие суммы, — повторил он жалобно.
— И тем не менее это карается законом, — сказал я. — Но меня это не волнует. Плевать я хотел на это дурацкое общество, оно меня нисколько не заботит. Меня интересует, когда ты встретил Мэрту и что случилось потом.
Он приподнялся и сел. Потом схватил бутылку и хотел налить себе стакан виски. Но я оказался проворнее: отнял у него бутылку и поставил на край стола.
— Сначала рассказывай, — сказал я. — А потом получишь виски.
После следственного эксперимента он поехал прямо домой. И поэтому не видел, как Мэрта садилась в белую «джульетту» Ёсты Петерсона в переулке Осгрэнд. Дома он пообедал на скорую руку, забрал свои бумаги и поехал в университет.
— В город я ехал по Виллавейен, — сказал он. — И мне не хотелось, чтобы мой «мерседес» мозолил всем глаза перед самым университетом. Пересекая Валенбергсвейен, я увидел Мэрту, которая вышла из здания филологического факультета. Я догнал ее.
— В котором это было часу?
— Примерно как ты сказал: около половины десятого.
— Как она реагировала на то, что ты увидел ее?
— Да никак особенно не реагировала. Она была такая же, как обычно. Мы поговорили с ней о том о сем. Главным образом о следственном эксперименте. Подошли к «Каролине». Мэрта сказала, что пойдет вниз по Дротнинггатан, а мне надо было идти по Эфре-Слотсгатан к университету. Мы попрощались. Дойдя до ограды парка, где стоит памятник Гейеру, я оглянулся. Но Мэрты уже не было.
— А почему ты оглянулся? — спросил я.
