Он глубоко вздохнул. Мы снова помолчали. Сегодня он был не слишком разговорчив.
— Ты уже ходил сегодня?
— Еще нет, — ответил я. — Я только что приехал.
— С Ульрикой?
— Нет, один.
Я сделал короткую паузу.
— Я приехал, чтобы встретиться с тобой.
— Правда?
И это тоже его не удивило. Мои слова поразили его так же мало, как и мое внезапное появление. Казалось, нет ничего особенного в том, что я приехал в Ворсэтра только для того, чтобы встретиться с ним. Он не спрашивал, зачем мне нужно было с ним встретиться. Возможно, он предчувствовал, что будет дальше.
— Здесь дышится удивительно легко и свободно, — сказал он. — Только надо приезжать сюда до того, как солнце растопит снег и понаедут лыжники. Тогда весь этот простор словно принадлежит тебе одному.
— Не слишком ли много для одного?
Но он не слушал меня.
— Ты бывал в горах? — спросил он.
— Случалось, — ответил я.
— Самое потрясающее там — это воздух и безмолвие. Сотни километров воздуха, и никем не нарушаемое безмолвие. Великое безмолвие.
Воцарилась тишина.
— Там я счастлив, — сказал он, немного помолчав.
— А с Мэртой Хофстедтер вы были счастливы? — немедленно спросил я.
Он помолчал и не торопясь ответил:
— Человек бывает счастлив по-разному. В горах — это одно счастье, с Мэртой — совершенно другое.
— Но счастье в горах, пожалуй, надежнее!
Он ничего не ответил.
— Ибо это счастье живет вечно! — добавил я с вызовом.
Мы снова замолчали. По-прежнему сияло солнце. Перед нами расстилалось широкое белое поле, сплошь покрытое снегом. Чуть подальше темнела роща, и между голыми стволами деревьев виднелся Экольн. Его уже сковало льдом. Лишь на самой середине чернели полыньи.
Потом он опять заговорил. Говорил медленно, делая большие паузы между словами, но держался более свободно и непринужденно, чем когда-либо раньше. Теперь он был тверд и спокоен, и глаза его больше не бегали, как бы ища точку опоры. Как это ни странно, он переменился к лучшему. Такая перемена обычно происходит с людьми, у которых все позади и уж ничто не может облегчить их судьбу. Я сидел и слушал его, а в голове у меня что-то все время стучало. Он много рассказывал о своем отце, лауреате Нобелевской премии. И хотя отзывался он о старике не слишком хорошо, тем не менее чувствовалось, что он им гордится.
Смысл его слов сводился к тому, что его отец — жесткий и холодный человек, предъявляет ко всем такие же суровые требования, как и к себе самому. И ужиться с ним нелегко. Он просто невыносим. У меня даже сложилось впечатление, будто Эрик пытается свалить всю вину на отца. Потом он замолчал так же неожиданно, как и заговорил.
Снова стало тихо. Он достал трубку из внутреннего кармана куртки и тщательно набил ее. Я вынул сигарету. Он разжег трубку и задумчиво выпустил облако дыма.
— Ты слышал что-нибудь об Эбергарде Винцлере? — спросил он.
Я покачал головой. Он спрашивал меня, но разговаривал с самим собой. Я был ему совершенно не нужен.
— Я тоже о нем ничего не слышал, — продолжал он. — Беднягу Эбергарда Винцлера все давным-давно забыли.
Он немного помолчал.
— В Тюбингене жил человек по имени Эбергард Винцлер, — продолжал он. — В годы первой мировой войны он написал книгу, которая трактует вопросы причинной связи в гражданском праве.
— Ну и при чем тут Винцлер?
— Он пришел к тем же самым выводам, к каким пришел недавно я. Мое обычное невезение.
Он криво усмехнулся. Теперь я начал понимать смысл всей этой истории. Оказывается, надо было просто вспомнить, что дважды два — четыре. Итак, загадка была разгадана, пасьянс вышел. Манфред заскрипел стулом и возник перед моими глазами, бледный как мертвец. Потом он схватился за сердце и с глухим стуком упал на стол в семинарской аудитории университета. Этого я никогда не забуду. И буду помнить до гробовой доски.
Он встал и выбил из трубки табак.
— Ты составишь мне компанию? — спросил он.
Он не ждал моего ответа. Он вообще ничего не ждал. Все, что происходило вокруг, ему было абсолютно безразлично. Он спокойно прошел мимо меня к лыжам. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Он остановился и стряхнул снег с ботинок. Я тоже очистил свои ботинки от снега. Пусть он совершит небольшую прогулку на лыжах. Следующая прогулка, очевидно, будет теперь очень не скоро.
— Экольн покрылся льдом, — сказал он.
Он стоял ко мне спиной и надевал лыжи.
— Вижу, — ответил я. — Но лед еще довольно тонкий.
— Ничего, выдержит, — сказал он.
