С мрачной гордостью я созерцала собственную маскировку: выуженные из мятой коробки свитера и юбки, куртка на холодную погоду, кроссовки, даже мокасины с белыми хлопковыми носками, заштопанными (но не перештопанными) на пальцах. Судя по потрепанным корешкам, учебники и хрестоматии сменили не одного владельца. В книжном магазине при кампусе я купила тетрадь на спирали с обложкой в черно-белую крапинку и лихорадочно заполняла девственно-чистые страницы мелким убористым почерком – для пущей экономии. В аудиториях мышкой сидела на первом ряду, скрючившись над тетрадью, и исступленно конспектировала, не поднимая головы.
Так странно водить ручкой по бумаге. К моменту моего рождения этот навык, когда-то способствовавший развитию зрительно-моторной координации, практически исчез, однако родители настаивали, чтобы мы с Родди учились писать. И до чего непривычно читать настоящую книгу, с бумажными страницами, которые надо переворачивать самому, а при желании можно и вырвать. Зато такие книги не нуждались в подзарядке и электронных носителях.
Но больше всего меня поразила университетская библиотека – исполинских размеров особняк с огромным количеством надземных и парой-тройкой подземных этажей с бесконечными стеллажами, уставленными книгами, которые полагалось брать и листать
Один только подъем по каменным ступеням, точно к вратам древнего храма, внушал оцепенение и страх.
В Зоне 9 я часто задыхалась. Сердце норовило выпрыгнуть из груди, как в тот день (пока не попавший в длинный перечень стертых воспоминаний), когда дрон учинил расправу над осужденным (как же его звали? первый слог точно «Золль», а дальше?). Это было не очень давно, но яркие образы успели потускнеть. Голова постоянно болела в области, куда вживили микрочип. Любая мысль о… (о ком? о родителях? доме?) натыкалась на непреодолимую преграду. Я билась, билась об нее, словно запертый зверь, силящийся прорваться сквозь решетку.
Впрочем, стоило прекратить попытки и сосредоточиться на учебе, чтении печатного текста, подчеркивании, заметках, написании черновика – в общем, на том, чем занимаются нормальные студенты в Зоне 9, – и давление ослабевало, дыхание выравнивалось.
Иногда я просыпалась в слезах, тоскуя не по родителям, а по друзьям.
Внезапно пришло осознание, как сильно любила своих подруг, а ведь временами принимала их как должное, в чем сейчас горько раскаивалась.
Пыталась вспомнить их имена: Карла, Мелани, Дебора и… вроде бы Пейдж.
Точно всматриваешься в густой туман. Все затянуто пеленой. Воспоминания даются с неимоверным трудом. Глаза ломит от напряжения, пока я пытаюсь воскресить в памяти лица подруг, успевшие поблекнуть.
Мы познакомились еще в средней школе. Сблизились в старших классах в силу определенных обстоятельств и давления. Необходимости быть как все. Хотя разве такое вообще возможно? Ведь все люди разные.
В средней школе Пеннсборо существовала негласная порочная иерархия: на вершине обосновались дети чиновников, остальные – где придется. Компрометирующий статус отца определил мое социальное положение еще в детском саду.
В десятом классе, когда у Карлы развилась глубокая депрессия и анорексия, подруги помогли ей справиться с кризисом; год назад у Гленны случилось тревожное расстройство – ее отца, исследователя, уволили из лаборатории по подозрению в научной измене. Никогда не забуду те кошмарные десять месяцев, которые отец Деборы провел в следственном изоляторе, и никто не знал, какая судьба его ждет. В итоге мистер Олбрайт вернулся, но совершенно затравленным, боящимся собственной тени, – можно сказать, Дебора лишилась отца.
Пользуясь специально разработанным шифром (нам даже хватало ума менять его время от времени), мы постоянно переписывались эсэмэсками – день за днем, год за годом. Во многих важных вопросах доверяли друг другу больше, чем родителям, которые никогда не разговаривали с нами откровенно, и, разумеется, больше, чем одноклассникам мужского пола. Мальчикам и девочкам вообще не полагалось заводить тесную дружбу. Вплоть до выпускного близкие отношения с противоположным полом – табу.
Среди обрывков воспоминаний смутно всплывали ситуации, когда друзья пытались предупредить меня насчет прощальной речи – Пейдж советовала обсудить ее с преподавательницей английского, чтобы, подобно своим предшественникам, не попасть впросак и не разозлить дисциплинарного цензора, однако я проигнорировала доводы здравого смысла – и вообще, страшно обиделась на подругу.
Идиотка! Пейдж хотела меня защитить, а я только отмахивалась.
Интересно, как прошел выпускной? Разумеется, они выбрали нового спикера. Наверняка именно тот спортсмен, протеже мистера Маккея, выступил с прощальной речью. И никто, кроме друзей, не заметил моего отсутствия.
