Они вдвоем как-то вытащили меня из тесного закутка и поставили на ноги. Тут оказалось, что я шагу ступить не могу – упав, я повредила ногу. Возможно, что и бурные мои слезы отчасти объяснялись болью, которой я сперва даже по-настоящему не ощутила.
– Ишь, на конюшне-то суматоха, – прислушавшись, сказал молодой наглец. – Им тут не до нас. Ну что, попробуем выйти в дверь, как приличные господа.
– Я не могу, оставьте меня, – отвечала я ему сквозь слезы. – У меня вывихнута лодыжка.
– Врет, – опередив того, кто постарше, объявил молодой.
– Да зачем бы ей врать? Ты думаешь, ей не хочется скорее отсюда убраться?
– Ну, коли так… Да не забудьте, сударь, сказать Якову Агафонычу, что я во всем вашу волю исполнял!
– Скажу, скажу, и словечко замолвлю, чтобы тебя в старшие приказчики поскорее перевели. Видишь – все помню!
– Господи благослови!
С этим благочестивым призывом молодой чуть присел, а когда выпрямился – я уже, как тюк, висела у него на спине в самой неприличной позе.
– Алексей Дмитриевич, бегите вперед, очищайте мне путь!
– Будет исполнено!
Я и опомниться не успела, как оказалась за пределами цирка, на Дерптской улице.
Меня поставили на ноги, и я вскрикнула от боли.
Но страшнее, чем боль, были две мысли. Первая – где мальчики? Вторая – как мне теперь попасть домой? Даже если эти добрые люди как-то меня доведут – я же просто не смогу вскарабкаться по лестнице. И объяснить утром, что со мной произошло, будет затруднительно.
– Где вы живете, сударыня? – спросил тот, что постарше.
– Тут неподалеку… Но я не знаю, как попасть домой… Там лестница…
– Мой Свечкин, как все старые матросы, малость костоправ. Если вы, сударыня, согласитесь, мы вас доставим в мое жилище, на Гертрудинскую, это неподалеку, а там уж попытаемся исцелить лодыжку вашу, – тут до галантного собеседника дошла несообразность такого приглашения. – Я клянусь вам, что добродетель ваша будет в полной безопасности. Я человек уже пожилой, Свечкин – тот меня даже постарше, а Гаврюше вера не позволяет домогаться женщины без брака.
А потом мы перетянем вам ногу бинтом, и вы сможете войти в свой дом пусть и не с легкостью сильфиды… ну, словом, как Бог даст.
– Надобно поскорее отсюда убраться, – сказал тот, что помоложе. И на сей раз он был совершенно прав.
Я могла идти, только страшно медленно. И неизвестно, когда бы завершилось это путешествие, но из мрака моих спасителей окликнули.
– Свечкин! – отвечали они хором.
– А я тут вахту несу, вдоль забора патрулирую. Не мог, думаю, пропустить вас – стало быть, вы еще в цирке. А там такое творится! Лошадей из конюшни выводят! Пожар, что ли?
– Свечкин, тебя сам Бог послал, – сказал тот, что постарше. – Придумай живо, как эту даму к нам домой доставить. Идти она не может.
– А тут и придумывать нечего – из четырех рук замок и поехали!
Меня усадили на сложенные хитрым способом руки, я обняла за шею неунывающего Свечкина и молодого наглеца, они пошли спорым шагом, а сзади следовал пожилой господин, который считал меня дамой.
Как причудливо переменилась моя судьба. Еще несколько часов назад я была непоколебимой и неприступной мисс Бетти. Я считала важным занятием чтение повести и попытку угадать ее автора. И что же? Я тайком ушла из дому, я чудом спаслась от убийцы человека, который занят какое-то странное место в моей судьбе, я едва усмирила рыдания и направлялась в неведомое мне холостяцкое жилище.
Господь был милостив – мы не столкнулись с патрулем. И вскоре я уже сидела на стуле в небольшой, чисто прибранной комнатке. Свечкин, едва спустив меня с рук, нырнул в чуланчик, где у него в баулах были припасены какие-то снадобья.
Горела простая сальная свеча, и я могла разглядеть того, кто спас меня из цирка.
Это был господин средних лет, средней внешности – из тех, чьи лица не запоминаются. Он и смолоду, видать, не был хорош собой, а теперь, приближаясь к пятидесяти, не имел и того обаяния, которое украшает весело поживших и не оставляющих своего безобидного волокитства стариков.
Он сидел вполоборота ко мне, чтобы не видеть, как я, нагнувшись и приподняв подол юбки, растираю ногу.
Молодой наглец стоял у окошка, вовсе от меня отвернувшись.
Тут из чуланчика появился Свечкин, и я ахнула.
Именно этого человека рисовала я дважды, отдав одну картинку де Баху, а вторую – несчастному Лучиано.
Страшная мысль пришла в мою голову: я попала в логово конокрадов, которые для того и прятались в цирке, чтобы увести драгоценных липпицианов. Вместо лошадей им досталась я. Но ничего предпринять я не могу – остается молчать.
Свечки опустился передо мной на колени и стал ощупывать мою лодыжку, да так решительно, что я вскрикивала.
– Слушай, Тимофей, сейчас сюда вся Рига сбежится, – сказал пожилой господин. – Нет ли у нас той настоечки, которой ты меня потчуешь при простреле?
– Как не быть!
– Угости нашу гостью, дождись, пока боль пройдет, а тогда уж и хватайся своими лапами.
– Не надо настойки! – воскликнула я, но пожилой господин стал меня уговаривать и даже пообещал, что выпьет со мной на брудершафт, чарочку – он, чарочку – я, чтобы я убедилась в безопасности средства.
