– Оно не вреднее черного рижского бальзама, – сказал он наконец. – А черный бальзам все здешние бюргерши пьют и премного довольны.
Настойка тоже была черной, Свечкин накапал ее в ложку, дал мне запить водой, и некоторое время спустя я перестала ощущать боль так остро. Меня потянуло в сон. Сперва я даже не осознала этого, а просто думала, что наконец успокаиваюсь после своих бурных рыданий. Сон одолел меня, и я не помню, кто и как перенес меня на постель.
Проснулась я, как выяснилось потом, в полдень. Солнце светило в окошко так, как оно обыкновенно светит в моей комнате спозаранку. Я, просыпаясь, подумала, что опять придется вести детей в Верманский парк, и на сей раз хорошо бы взять с собой серсо. Правда, мальчики не любят играть в него так, как полагается, перекидывая обручи с одной деревянной шпаги на другую, а затевают урок фехтования, но пусть бы фехтовали – лишь бы забыли наконец о проклятом цирке…
Мне пришло на ум, что надо бы сходить в цирк и отдать Лучиано портрет злоумышленника, сидевшего в кустах. Это было на грани яви и сна – я, отвернувшись от солнца, едва опять не задремала. Мне привиделось лицо итальянца, но сон прервался – я начала вспоминать правду!
Правда же была такова – Лучиано мертв, где мальчики – неизвестно, а сама я – в логове конокрадов.
Нужно было скрываться отсюда как можно скорее, бежать в полицию и рассказать там все, что мне известно. В свидетели же призвать де Баха, у которого есть портрет злоумышленника моей работы. Возможно, на совести любезного Алексея Дмитриевича с его подручными – и убийство итальянца, который помешал им в их преступных замыслах. Для чего бы этим людям забираться ночью в цирк и устраивать там себе целое тайное логово?
Я лежала, укрытая легким одеялом, и, понемногу приходя в себя, мучительно вспоминала подробности и сопоставляла обстоятельства.
Тот, кого называли Тимофеем Свечкиным, выслеживал то ли лошадей, то ли конюхов, тайно перебравшись через ограду Верманского парка. Затем Алексей Дмитриевич с Гаврюшей забрались ночью в цирк, причем Алексей Дмитриевич был одет мещанином, хотя повадка его отнюдь не мещанская. Они пришли мне на помощь и проучили человека, который погнался за мной, – но что это был за человек? Был ли он убийцей бедного Лучиано? Или всего лишь свидетелем? Для чего я ему понадобилась?
Я знала слишком мало! Мало – но достаточно для того, чтобы пойти в полицию и рассказать о своих приключениях. Главное теперь было – выбраться из дома, где меня напоили подозрительным снадобьем.
Я села и ощупала ногу. Нога была обмотана холщовым бинтом и не слишком болела, но когда я ступила на нее, то стало ясно – ходить мне будет очень трудно.
– Сударыня? – окликнули меня.
Я повернулась и увидела Свечкина, выглядывавшего из чуланчика.
– Каково спалось? – спросил он. – Коли позволите, я выйду и сготовлю вам кушанье. Ваша шалька на спинке кровати, извольте обернуться.
Он понял, что я хочу закутаться в шаль. И взялся за хлопоты не раньше, чем я прикрыла все, что только могла, оставив на свободе лишь кисти рук.
– Пока вы почивать изволили, я за провиантом сходил. У нас теперь полон трюм штруделей и крендельков. Свежайшие сливки принес, яички – только что из-под курочки, коли угодно – сварю кофей, а нет – мы хороший чай держим, такой разве что английские лорды пьют.
Я не хотела показать ему, что он узнан, и решила держаться запанибрата, чтобы не пробудить в нем подозрительность.
– Свари мне кофею, голубчик Свечкин, – сказала я. – А что, куда ушел твой барин?
– По делам своим, в порт. Вернуться обещался поздно. Да вы не беспокойтесь, барин мой – истинно праведник, пальцем к вам не прикоснется. Вот только жениться бы ему надо…
Меня так и подмывало спросить – что ж этот праведник делал ночью в цирке? Но я удержалась.
– Есть ли у барина книжки? – такой вопрос я задала, понимая, что какое-то время придется жить сидя, так не помирать же от скуки.
– Как не быть! Мы с собой в дорогу взяли несколько. Только она на английском языке. Английский лексикон у нас тоже имеется.
Свечкин подал мне роман сэра Вальтера Скотта «Талисман», поэмы Вордсворда и, к огромному моему удивлению, «Замок Отранто» Уолпола – книжку, которой мы в институте зачитывались, трепеща от жутких фантасмагорий. Затем он посоветовал мне лежать, подняв пострадавшую ногу как можно выше, и сам изготовил целую гору из одеял и большого баула. Словом, заботился обо мне, как умел. Но когда зашла речь о смазывании ноги целебной мазью, я от его услуг отказалась – довольно было того, что он стягивал чулок с меня бесчувственной.
