На этот раз он врезал мне с такой силой, что я полетел на пол.
— Встань! — рявкнул он. — Встань и иди в свою комнату. Ты не выйдешь из нее целую неделю.
— Ты собрался меня запереть? — спросил я. — Из-за разговора с тобой? Потому что я высказал тебе, что я думаю?
— Нет! — рявкнул он в ответ. — Я запру тебя, потому что не могу на тебя смотреть. Потому что ты мне противен. А теперь или иди сам, или я отволоку тебя. Что из этого ты выберешь?
Я поднялся на ноги и побежал. Но я побежал не к лестнице, я побежал к входной двери. Я повернул ручку и потянул. Я был готов — готов выбежать из дома, остановить первого встречного и крикнуть:
— Помогите нам! Нас запер в доме один ненормальный с манией величия! Помогите нам, пожалуйста!
Но дверь была заперта.
Как я не догадался? Я дергал и дергал, а затем повернулся к нему и сказал:
— Ты запер нас!
— Нет, — сказал он. — Просто дверь заперта. Это не одно и то же. А теперь пойдем?
Громко топая, я поднялся по задней лестнице на мансарду. Дыша мне в затылок, Дэвид шел за мной следом.
Я слышал, как в двери моей спальни повернулся ключ. Я вопил и плакал, словно этакий ужасный, жалкий младенец-переросток.
Я слышал, как Фин орал на меня сквозь стену:
— Заткнись! Заткнись же, наконец!
Я звал маму, но она не пришла. Никто не пришел.
Той ночью мое лицо болело в том месте, где Дэвид ударил меня, и живот урчал от голода. Я не мог уснуть и пролежал всю ночь, глядя на облака, плывшие через лунный диск, наблюдая за темными силуэтами птиц на верхушках деревьев, слушая скрип дома и задыхаясь.
В течение следующей недели я постепенно сходил с ума. Я царапал ногтями стены, пока мои ногти не начали кровоточить. Я бился головой об пол. Я издавал животные звуки. У меня начались галлюцинации. Думаю, Дэвид рассчитывал на то, что я выйду из своего заключения сломленным и покорным. Но это был не тот случай.
Когда через неделю дверь наконец открыли и мне вновь разрешили бродить по дому, я не чувствовал себя сломленным. Я пылал чудовищным праведным гневом. Я собрался прикончить Дэвида, раз и навсегда.
Когда я, наконец, вновь обрел свободу, в воздухе витало что-то еще, некий великий секрет, кружился вместе пылинками в солнечных лучах, застревал в нитях паутины под потолком в углах комнат.
В то первое утро после недели одиночества и изоляции, сидя вместе со всеми за завтраком, я спросил Фина:
— Что происходит? Почему все ведут себя так странно?
— А разве здесь когда-то ведут себя по-другому? — парировал он, пожимая плечами.
— Нет, — сказал я. — Страннее, чем обычно. Как будто что-то происходит.
К этому времени Фин был уже болен, это увидел бы даже слепой. Его кожа, когда-то такая гладкая и безупречная, стала серой и пятнистой. Жирные волосы валились на одну сторону. И от него исходил кислый запашок.
Я сказал об этом Берди.
— Кажется, Фин заболел, — сказал я.
— Фин в полном порядке, — холодно ответила она. — Ему лишь нужно больше физических упражнений.
Я слышал через дверь тренажерного зала, как его отец умолял Фина прилагать больше усилий.
— Еще! Ты можешь это сделать! Отталкивайся. Сильнее. Давай! Ты даже не пытаешься! — А затем я видел, как Фин выходил из тренажерного зала, бледный и измученный, как он, шаркая ногами, поднимался по лестнице на мансарду, как будто каждый шаг причинял ему боль.
— Пойдем со мной в сад. Свежий воздух тебе поможет, — предложил я как-то раз.
— Никуда я с тобой не пойду, — огрызнулся он.
— Если не хочешь вместе со мной, иди в сад один.
— Разве ты не видишь? — сказал он. — Ничто в этом доме не сделает меня здоровым. Единственное, что сделает меня здоровым, — это не быть в этом доме. Я должен уйти. Я должен, — сказал он, сверля меня взглядом, — уйти отсюда.
Впечатление было такое, что наш дом умирал. Сначала заболел мой отец, потом моя мама, а теперь и Фин. Джастин бросил нас. Ребенок был мертв. Если честно, я просто не видел в нашем существовании никакого смысла.
Как вдруг однажды днем я услышал доносящийся снизу смех. Я заглянул в коридор и увидел, как Дэвид и Берди выходят из тренажерного зала. Они оба светились здоровьем. Дэвид обнял Берди за плечи и, притянув к себе, крепко и омерзительно громко чмокнул в губы. Это все они, подумал я. Теперь я это точно знал. Это они, подобно вампирам, истощали дом, пили из него все соки, высасывали энергию любви, жизни и добра, тянули все это в себя, питаясь нашими страданиями и нашими разбитыми душами.
Затем я оглянулся вокруг и увидел голые стены, где когда-то висели картины маслом, пустые углы, где когда-то стояла прекрасная мебель. Я подумал о люстрах, которые когда-то сверкали в солнечных лучах. Я вспомнил серебро, медь и золото, блестевшие на каждой поверхности. Я подумал о гардеробе дизайнерской одежды и сумочках моей матери, о кольцах, которые украшали ее пальцы, бриллиантовых серьгах и сапфировых подвесках. Ничего из этого больше не было. Все пошло на так называемую «благотворительность», на «помощь бедным людям». Я в уме прикинул стоимость всех этих утраченных вещей. Я подозревал тысячи фунтов. Десятки тысяч фунтов. Если не сотни.
