Я как будто проглотила язык. Потому что правда состояла в том, что я убежала, бросив его там, запертым в его комнате. И если бы я объяснила, почему он там заперт, мне пришлось бы объяснить и все остальное. Я смотрела на нее и видела, что она потрепана жизнью, и я тоже была потрепана жизнью, и, наверно, мне следовало рассказать ей все.
Но я не смогла. Поэтому я сказала ей, что взрослые совершили групповое самоубийство. Что Генри, Люси и Фин все еще были с тобой дома. Что приедет полиция. Что все будет хорошо. Знаю, это звучит смешно. Но вспомни, вспомни, где я была, через что прошла. Мои понятия о честности и верности были искажены. У нас, детей, годами не было никого, кроме друг друга. Мы с Люси были неразлучны, близки, как родные сестры… пока она не забеременела.
— Люси? — удивилась Либби. — Люси забеременела?
— Да, — говорит Клеменси. — Я думала… Ты не знала?
Сердце Либби начинает биться быстрее.
— Знала что?
— Что Люси…
Но Либби уже знает, что она сейчас скажет, и машинально хватается за горло.
— Что Люси… кто?
— Что она твоя мать.
Либби впилась глазами в снимок рака гортани на пачке сигарет Клеменси, впитывая в себя каждую мерзкую, отвратительную деталь, лишь бы побороть подкатившуюся к горлу волну тошноты. Ее мать — не красивая светская львица с волосами Присциллы Пресли. Ее мать — девочка-подросток.
— А кто тогда мой отец? — спрашивает она, помолчав.
Клеменси виновато смотрит на нее.
— Это был… мой отец.
Либби кивает. Она почти ожидала услышать это.
— Сколько лет было Люси?
Клеменси опускает голову.
— Ей было четырнадцать. Моему отцу — за сорок.
Либби растерянно моргает.
— И это было?.. Он ее?..
— Нет, — говорит Клеменси. — Нет. По крайней мере, по словам Люси. По ее словам, это было…
— По взаимному согласию?
— Да.
— Но она была совсем юной. Я имею в виду, юридически — это изнасилование.
— Да. Но мой отец… он был очень харизматичным. Он удивительным образом умел заставить кого угодно почувствовать себя избранным. Или же наоборот, совершенно никчемным. Разумеется, было лучше находиться в числе избранных. Мне понятно, как и почему это случилось. Мне понятно, как… Но это не значит, что я это одобряю. Мне это было ненавистно. Он был мне ненавистен. Мне была ненавистна она.
На пару секунд воцаряется молчание. Либби пытается переварить услышанное. Ее матерью была девочка-подросток. Девочка-подросток, теперь женщина средних лет, затерявшаяся где-то в мире. Ее отцом был грязный старик, насильник, животное. Она молча переваривает все это, как вдруг ее телефон звякает. Либби вздрагивает и смотрит на экран. Там мигает уведомление. Ей пришло сообщение на вотсап с неизвестного номера.
— Извините, — говорит она Клеменси и берет телефон. — Вы не против?
К сообщению приложен снимок. Подпись гласит:
Либби узнает картинку. Это дом на Чейн-Уолк. И там, на полу, подняв руки к камере, сидит женщина — стройная, темноволосая, очень загорелая. На ней топик, ее жилистые руки сплошь в татуировках. Слева от нее — красивый мальчик, тоже загорелый и темноволосый, и обворожительная маленькая девочка с золотисто-каштановыми локонами, оливковой кожей и зелеными-зелеными глазами. На полу у их ног маленькая коричнево-черно-белая собачка с разинутой от жары пастью.
А на переднем плане фотографии, держа камеру на расстоянии вытянутой руки и улыбаясь в объектив бело-снежными зубами, стоит человек, назвавший себя Фином. Люси поворачивает телефон экраном к Клеменси.
— Это?..
— О боже! — Клеменси приближает кончик пальца к экрану и указывает на женщину. — Это она! Это Люси.
Либби кончиками пальцев увеличивает лицо женщины на экране. Люси — почти копия Мартины, женщины, которую она какое-то время считала своей матерью. У нее смуглая кожа и блестящие черные волосы, выгоревшие на кончиках до ржаво-коричневого цвета. На лбу небольшие морщины. Глаза темно-карие, как у Мартины. Как и у ее сына. У нее усталый, даже измученный вид. Что не мешает ей быть красавицей.
Через пять часов они подходят к дому на Чейн-Уолк. У двери Либби нащупывает в кармане сумочки ключи. Ей ничего не стоит просто войти. В конце концов, теперь это ее дом. Как вдруг, словно гром среди ясного неба, ее осеняет: это не ее дом. Это вообще не ее дом. Дом был предназначен для ребенка Мартины и Генри. Ребенка, который так и не родился.
Она кладет ключи обратно в сумочку и набирает номер, с которого ей пришло сообщение на вотсап.
— Алло?
Отвечает женщина. Ее голос мягкий и мелодичный.
— Это… Люси?
— Да, — говорит женщина. — А кто говорит?
— Это… это Серенити.
Люси кладет трубку и смотрит на Генри.
— Она здесь.
Они вместе идут к входной двери.
Учуяв кого-то за дверью, пес начинает лаять, Генри поднимает его и велит замолчать. Сердце Люси готово выскочить из груди, рука тянется к дверной ручке. Она трогает волосы, приглаживает их. Она заставляет себя улыбнуться.
И вот она здесь. Дочь, которую ей пришлось бросить. Дочь, ради которой она пошла на убийство.
