Государь Петр Первый ввел такой закон, однако дворянские депутаты в Комиссии пожелали его отменить. Они требовали, чтобы доступ в первое сословие был прекращен и никому бы дворянского достоинства не жаловали.
Эти споры были теперь не к месту.
Императрица Екатерина сочла, что Комиссия выполнила свою задачу — дала возможность представителям различных сословий высказать точки зрения, а ей заметить для памяти все говоренное — и что заседаний хватит. Она отправила депутатов по их полкам, усадьбам, городам и канцеляриям. Ныне первым предметом становилось защищение государства от внешних врагов.
Создав две армии — Первую и Вторую, Военная коллегия распорядилась часть полков Украинской дивизии передать Голицыну, а взамен ей получить полки, наряженные с севера, из Лифляндии.
Эти войска были совсем не знакомы с театром военных действий, долгий марш вызывал необходимость дать им длительный отдых. Румянцев полагал, что удобнее было бы собрать эти новые полки в Киеве, под прикрытием его войск, обороняющих границу. А снятие полков Второй армии с линии обороны было, попросту говоря, опасно. Турки следили за тем, что делалось в русской армии.
Румянцеву донесли, что Турция создала огромную армию, в шестьсот тысяч человек. Главные силы под командой верховного визиря должны были переправляться через реку Днестр у крепости Хотин. Польские конфедераты обещали заготовить для турок продовольствие, боеприпасы и дать в помощь армии восемьдесят тысяч поляков. Эти силы, заняв Каменец-Подольск, имели дальнейшую задачу идти к Варшаве, свергнуть короля Станислава Понятовского, считавшегося другом России, а затем двумя колоннами наступать на Киев и Смоленск. Армия крымского хана готовилась войти в Россию с юга, крепкого заслона там не ожидалось. Третья армия направлялась к Астрахани.
В распоряжении Румянцева находились четырнадцать пехотных полков, одиннадцать кавалерийских, четыре пикинерных — солдаты их были вооружены пиками, — отряды казаков. Артиллерия была невелика — всего пятьдесят пушек.
Этим войскам, по плану кампании, предстояло оборонять южные границы России между Днепром и Доном и противостоять нападению татарской конницы. Соответственно этой задаче Румянцев расположил свои главные силы по реке Буг, прикрыв Украину со стороны Очакова, Бендер, и отправил сильный отряд в Крым, для разведки боем армии татарского хана.
Тем временем киевский генерал-губернатор Воейков продолжал требовать у Военного совета, чтобы Румянцев усилил пограничные форпосты, и, споря с ним, тот писал Никите Ивановичу Панину, что в степи успеха нужно добиваться не обороной форпостов, а смелыми действиями в наступлении. Князь Прозоровский, командующий войсками на территории Польши, собирался двинуться внутрь этой страны. Его намерение беспокоило Румянцева — в разрыв между флангами русских армий могли проникать турки.
Порошин из книг, из бесед со старыми офицерами, из наставлений, на которые был щедр генерал Румянцев, составил довольно полное представление о противнике и теперь знакомил с ним командиров батальонов и рот своего полка.
— Перед нами, — говорил он, — татары и турки. Людей у них много, но военному искусству они совсем не обучены и снаряжены бедно. У татар нет ружей, они скачут с копьями. Концы копий железных наконечников не имеют и для крепости обожжены. Самое главное — не бояться их многочисленности, чувствовать в себе неробкий дух! Турки ружья носят, но стреляют неважно. Дисциплина в их полках слабая, в бою каждый сражается за себя, общей задачи не имеют. Правда, кавалерия мчится на наши позиции с великим криком, чтобы напугать, разорвать фронт, лишить преимущества в огне. Поэтому нужны выдержка, мужество, храбрость. В ближнем бою турки не опасны — движутся они бегом, устают, а сабли у них короткие, и штыки наши легко турок доставать могут. Лишь бояться не надобно!
Из России в армию начали слать рекрутов, на вакантные места прибывали офицеры, — видимо, к просьбам генерала Румянцева Военная коллегия стала относиться внимательнее.
К Порошину приехал его брат Иван, юный поручик, служивший в столице. Он пожелал перейти в Старооскольский полк, обратился с просьбой к Григорию Орлову, и тот устроил это назначение.
Встреча была радостной, однако легкая настороженность не сразу покинула братьев. Старший боялся расспросов, сожаления, младший страшился выказать сочувствие, понимая, что оно вызовет глубокую обиду. Впрочем, он одобрил внутренне перемену в облике брата — полковник выглядел крепким и сильным человеком, лицо его лишилось былой округлости, очень молодившей его в Петербурге, и загорело.
Расспросы о здоровье отца и матери не прибавили новостей к тем известиям о них, что Порошин получал из переписки, правда, редкой, но постоянной.
Помолчав, Иван решился заговорить на тему, близкую и важную брату. Он сказал — У нас много толкуют о женитьбе Панина Никиты Ивановича. Он было положил жениться на разведенной жене Строганова, да расстроилось дело, не знаю отчего.
