О том, что Никита Иванович надумал влюбиться в Анну Михайловну Строганову, над мужем которой, графом Александром Сергеевичем, любил потешаться, Порошин догадывался еще в Петербурге и за верное узнал в Москве. Дама дивной красоты, образованная, бывала за границей. Не очень придерживалась семейных добродетелей, да где ж найти совершенного по всем статьям человека на грешной земле?!
— Еще говорили, — продолжал Иван, — что из-за любовной страсти Панин за здоровьем великого князя следить перестал. И Орловы жаловались на него государыне.
Эти сведения также не были удивительными для Порошина. Усердием к службе Никита Иванович никогда не блистал, здоровье свое берег. Но только Орловым его не свалить! Слишком верит императрица в его дарование дипломата, но главное — не прогонит никогда из-за сына: в обществе считали, что если он не у Панина, то пропал, и Екатерина с мнением этим не спорила.
Следующая новость, сообщенная Иваном, была для Порошина неожиданной:
— Говорят, что Панин от Строгановой отошел потому, что другую невесту сыскал, притом девицу, а именно графиню Анну Петровну Шереметеву. Перед этим ее отец разделил состояние между своими тремя детьми, и доля Анны Петровны вполне обозначилась — дворцы в Петербурге, в Москве и деньги. А имения достались мальчику-сыну, Николаю.
— И что же Анна Петровна? — спросил Порошин. Ему казалось, что в Петербурге он оставил только великого князя. Но нет, и она помнится крепко…
— Согласилась. Никита Иванович сделался женихом и переехал из Зимнего дворца к Шереметевым. Но недолго там пожил — невеста этой весной заболела оспой и умерла.
— Что ты сказал? — Голос Порошина дрогнул.
— Умерла, говорю, Шереметева, — охотно подтвердил Иван, не замечая, что брат его побледнел и опустил голову. Он передавал петербургские вести и никак не думал, что одна из них может иметь особое значение для Семена. — И я слыхал, что случилось это через Панина.
Порошин передернул плечами и сел прямо. Он посмотрел на брата невидящими глазами и кивнул, давая сигнал: «Говори!»
— Этот Панин, — сказал Иван, — собираясь к свадьбе, оставил прежнюю свою даму…
Порошин подумал, что, живя во дворце, был он нелюбопытен и ничего не знает о даме Никиты Ивановича. А брат ко двору был не вхож, зато обо всем осведомлен. Вероятно, стоило и ему в свое время больше наблюдать за другими людьми, не только за великим князем приглядывать… Но мысль эта мелькнула и пропала, хотя Порошин обрадовался ей: печальная весть не убила в нем ум и чувства, жизнь идет, потери неизбежны…
— А дама своей разлучнице, то есть Анне Петровне, отомстила. Да что еще придумала, змея! Никита Иванович купил для невесты дорогую табакерку, а она достала от больного оспенной материи, растерла вместе с табаком и насыпала в табакерку. Никита Иванович этого не увидел, отвез подарок, Анна Петровна взяла понюшку, вдохнула — самой вредной оспой заразилась. Несколько дней поболела — и конец.
Порошин молчал. Он пожалел Никиту Ивановича. Наверное, все в своем браке сумел рассчитать, кроме одного — судьбы человеческой…
— Граф Григорий Григорьевич Орлов кланяться вам велел, братец, — сказал Иван. — Я к нему две недели ходил, камердинеру сколько денег перетаскал, покуда был допущен. Зато принял славно, вам наказал не унывать и на него надеяться.
— Теперь-то я и здесь привык, — ответил Порошин.
— И тут можно жить, братец, — рассудительно заметил Иван. — Куда царь ни пошлет, везде хлеба даст. Порошин думал о своей беде и о великом князе, — он подлинно страдал от разлуки с мальчиком, и два с лишним года, проведенные вдали от него, не уменьшили горя.
— Слишком поздно я понял, — сказал он задумчиво, — сколь опасно было мне придворных господ учить, как надобно при великом князе, яко будущем правителе российском, о нашем государстве изъясняться. Я желал, чтобы в уши его дурных мнений не входило. С годами цесаревич по остроте своей сам увидит наши недостатки. Но ежели будет в него вложена любовь к народу, то сумеет он видеть не только слабости, а и достоинства народные и добродетели и об отвращении от слабостей позаботится, как отец родной.
— Справедливо изволите рассуждать, братец, — учтиво согласился Иван. Он уважал брата и гордился его службой при великом князе.
— Что же случилось дальше? — продолжал Порошин. — Привязанность моя к великому князю и его ко мне доверие не понравились многим во дворце, а кому больше всех, говорить не хочу. Речи мои, высказанные по усердию и справедливости, были его высочеству перетолкованы в мое предосуждение, и он о журнале моем объявить изволил, а прежде обещал никому слова не молвить.
Порошин потер лоб, припоминая.
