«Учился. Никита Иванович у брата обедал. После обеда приехал, и поехали с цесаревичем гулять. Были на публичной комедии. Описание оной комедии. Денег дали. К государыне ходил. Ужинать и спать. Я был у Сумарокова».
Как будто бы в самый раз. О том, что ездил к Сумарокову, было известно, а о чем с ним говорили, можно умолчать.
Он открыл дневник через десяток страниц. «Четырнадцатое апреля. Попробуем сократить так»:
«Отучась, поутру ходил великий князь к государыне. Обедали у нас Петр Иванович Панин, Строганов, Сальдерн, Талызин. Петр Иванович о межевании говорил. После обеда учился его высочество. В окно долго смотрел. Погода хороша была. В воланы играли. Ужинать и спать».
«Пожалуй, можно и подробнее. Как писать — понятно теперь».
Он взял из шкафа новую тетрадь — в свободное время сшил их две дюжины — и принялся переписывать свои дневник, всемерно сокращая текст. Остались только названия вещей, суть разговоров была утаена. «27 марта. В седьмом часу. За чаем о наступающем говении. Обуваться стал, мокрица ползла; боялся, чтоб не раздавили, и кричал. Мундиры французские. Кормилица приходила. В церковь пошли. Опять туда проводили государыню. В биллиардной Платон поднес ей книгу. Цесаревич за нею пошел, и смотрели сад. Возвратился к себе… Сели за стол. О церковных обрядах, о пении столповом и знаменном. Пели Платон и Никита Иванович. Обедали Платон только и Кутузов…»
Он работал усердно, исписал две тетради и лег спать, когда светало.
Новый дневник показывать было можно.
Теперь тебя зовут гулянья,
Театр, концерты, маскарад
И те условленны свиданья,
Где нежны вечером шептанья
Украдкой о любви твердят.
Двадцатого сентября праздновали день рождения великого князя — ему исполнилось одиннадцать лет.
Павел проснулся рано, полуодетый прибежал к Порошину и разбудил его.
Воспитатель мгновенно сбросил сон, встал, поздравил мальчика, и между ними завязался секретный разговор — Павел очень любил так беседовать с Порошиным.
— Мне сегодня одиннадцать, — сказал он. — А каков я лицом — красивый или нет?
— Не думаете ли вы, что очень хороши? — ответил вопросом Порошин. — Отроду того не бывало. Да хотя бы и были хороши, об этом совсем не надобно помнить. Достоинства человека заключены не в кудрях или румянце, а состоят в душевных дарованиях. Нет ничего более гадкого, чем человек, влюбленный в свою фигуру.
— Не ворчи, братец, — прервал великий князь его нравоучение. — Я ведь в шутку о красоте спросил, а ты сразу мне все грехи приписать готов. Но все равно я тебя очень люблю и уверяю в своей непременной дружбе. Аз есмь твой истинный друг.
— Верю, ваше высочество, — ответил Порошин, — и дружбу вашу великим благодеянием себе почитаю. Все мое усердие, все способности и силы посвящены пользе вашего высочества. Однако нет нужды, чтобы о нашей дружбе мы много в публике благовестили. Я могу ценить ваши чувства и без напоминаний о них. А лишние признания возбуждают ропот владельцев завистливых глаз, возмущенные речи низких сердец и. темных умов.
— Я их не боюсь, — возразил мальчик.
— Вы не боитесь, это правда, но прошу наблюсти также мою безопасность, — сказал Порошин.
— Хорошо, не буду лишнего болтать, — пообещал великий князь.
Чай они пили вдвоем. Никита Иванович пришел позже, часу в девятом, и еще в халате. Он поздравил цесаревича с праздником, а затем спросил:
— Как его высочество умываться изволит? Чисто ли моет себе руки, шею?
— Ежели ваше превосходительство какой беспорядок заметили, — доложил Порошин, — то вину ищите на мне. Я сегодня умывал его высочество, и, значит, мой недосмотр обнаружился.
— Что я слышу! — воскликнул Панин, будто не зная, как проходит утренняя процедура в уборной комнате великого князя. — Неужели взрослый молодой человек еще не умеет себя умывать? Это наша вина, Семен Андреевич. Отныне запрещаю воспитателям умывать великого князя. Пускай сам следит за своим телом — не маленький. Пошел двенадцатый год!
Павел очень обрадовался.
— Спасибо, Никита Иванович, — сказал он. — Я люблю мыться и сноровку давно имею.
В желтой комнате великого князя ждал с кратким поздравлением отец Платон, и все пошли в церковь, куда вступили вслед за императрицею.
Окончив литургию, отец Платон говорил проповедь, посвященную великому князю, и многих заставил прослезиться.
— Отец Платон делает из нас все, что хочет, — сказала государыня, утирая глаза, — заставляет плакать и смеяться по своему желанию. Сегодня очень красиво говорил.
Возвратившись к себе, великий князь, став перед линейным кораблем «Анна», принимал поздравления от адмиралов и генералов, от гвардейских штаб- и обер-офицеров, от артиллерийских штаб-офицеров и от чужестранных министров.
Придворные священники явились с крестами, хоругвями, и протодьякон гулким басом провозгласил многолетие. На площади у дворца в это время играла военная музыка, и барабанщики, собранные из полков гарнизона, били сигналы и марши.
