— Зачем же вы так ласково с камер-пажом графом Девьером давеча разговаривали? Это мне обида.
— Помилуйте, государь, моей вины тут не бывало. Граф меня спросил, я ответила. Нельзя ж было промолчать, это ведь и невежливо.
Мальчик наклонил голову.
— Пусть будет так. Если б это было пристойно, я бы поцеловал вашу руку.
Вера потупила глаза.
— Это уж слишком, ваше высочество. На нас и без того смотрят. Бомонша-то как пристально вглядывается!
Павел оглянулся на французскую актрису Бомон, по-русски Бомоншу. Она, и верно, пялила свои огромные черные глаза на него и на Веру.
— Пускай смотрит. А я на вас гляжу, — сказал великий князь, сжимая руку своей дамы, и этот жест был замечен Порошиным. Он улыбнулся, продолжая наблюдать за мальчиком: Павел вовсю махал, то есть ухаживал, за Верой Чоглоковой, и за его маханьем следило множество любопытных глаз.
— Великий князь растет не по часам, как говорит пословица, — услышал Порошин голос императрицы. Она проходила по галерее и остановилась рядом с Порошиным.
Воспитатель поклонился Екатерине и сказал:
— Его высочество имеет нежное сердце и добрый нрав.
— Я спрашивала великого князя, — продолжала императрица, — которая из моих фрейлин ему лучше нравится, он ответил, что все они ему равны. А теперь я вижу, что он меня обманул!
— Обман этот не ставьте в вину, ваше величество, — заступился за мальчика Порошин. — Великий князь любовник еще не опытный и сердечных тайн хранить не умеет.
— Доказательство тому сегодня мы получили, — сказала императрица. — Но его высочеству разумнее было бы упражнять свой ум и язык в науках, чем в болтовне с фрейлинами.
— Его высочество в занятиях очень усерден и отлично хорошо постигает науки, — заверил Порошин.
— Знаю, что вы составляете историю его высочества и для того заносите в свои записки все, что с ним случилось, — сказала императрица. — Конечно, и этот день у вас- в календаре будет замечен, как и тот, в который мы последний раз были у Сиверса?
Порошин вспомнил, что несколько дней назад Екатерина и Павел, сопровождаемые свитой, ездили к обер- гофмаршалу графу Сиверсу. Было весело — бегали взапуски, играли в кошки-мышки, и почтенные вельможи танцевали с юными фрейлинами. Государыня играла в карты, наблюдая за общим весельем.
Что произошло в этот день и почему Екатерина сказала о нем? Вероятно, потому, что она была у Сиверса вместе с Павлом и благодаря этому попадала на страницы его истории, составляемой усердным биографом… Да, пожалуй, императрицу больше занимало ее собственное изображение в тетрадях воспитателя, чем жизнеописание наследника престола.
— Взялся я за дневник, — сказал Порошин, — с одною лишь целью: чтобы сохранить потомству слова и деяния его высочества.
— Я сама люблю писать и не могу видеть чистого гусиного пера, чтобы не обмакнуть его в чернила. Буде же еще к тому лежит на столе бумага, то, конечно, рука моя с пером очутится на листе. Начав же, никогда не знаю, что напишу. Но только поведу пером — и моя мысль сматывается, как нитка с клубка.
— Мне с вами не равняться, — с улыбкою сказал Порошин, — ибо я пишу трудно, мараю и черновик раза три поправлю, прежде чем перебелять.
— Однако слог у вас легкий, — сказала Екатерина. — То есть я думаю, что после такой работы слог у вас должен быть легким. Я иногда по-русски не совсем правильно говорю, — прибавила она, как бы извиняясь.
Порошин не заметил, что его собеседница проговорилась, и поспешил с комплиментом — Ваше величество изволите знать русскую речь лучше многих природных россиян, а знание пословиц русских приносит вам особенную честь.
— А что вы не танцуете, господин полковник? — вдруг спросила императрица. — Мне ведомо, что среди моих фрейлин и у вас найдется избранница.
Порошин покраснел.
— Ваше величество, — медленно сказал он, раздумывая о том, как нужно отвечать государыне, — не вмените мне в упрек, что достоинства и чары одной из молодых особ, имеющих честь нести службу при вашем величестве, оказались впечатлены в чувствительном сердце.
— Не упрекну, нет, — успокоила его императрица, — однако старайтесь, полковник, рубить, как говорится, себя по плечам и не гнаться за тем, что есть недостижимо. Разве не так?
— Совершенно так, ваше величество.
— И помните, что дневник ваш — дело государственное, а потому все изображения в нем должны быть пристойны. Вы меня поняли, полковник?
— Помилуйте, ваше величество! — воскликнул Порошин. — Разве то, что писано в моих тетрадях…
Договорить фразу ему не удалось — императрица прошествовала далее. Разговор был окончен столь же внезапно, как и начат, и все значение его Порошин оценил позднее. Пока же он только подумал:
