Энрико сказал, что не думает исполнять обещание, данное им во дворце, и сможет представить Бианке доказательства своей любви. Она ответила, что его обещания запоздали, что могущество короля бессильно перед церковным обрядом, превратившим ее в жену коннетабля, и убежала в замок. Королю показалось, что он все же мог бы уговорить ее, если б имел достаточно времени. Вернувшись в Палермо, он приказал арестовать коннетабля и стал готовиться к поездке в Бельмонте. Он распорядился никого к себе не пускать, однако министр Сиффреди вошел к нему и осыпал его упреками за приказ арестовать коннетабля. Энрико сказал, что Сиффреди поступил жестоко, разлучив его с Бианкой, и что все равно Констанца не будет королевой, но согласился освободить коннетабля на следующий день, чтобы ночью без помех переговорить с Бианкой.
Коннетабль же, узнав о новом приказе короля, упросил коменданта отпустить его с вечера. Он поехал в Бельмонте, потихоньку пробрался в замок и спрятался за ширмой близ двери в спальню, уверенный, что вскоре услышит голос неизвестного и сумеет наказать его, как нарушителя семейного счастья.
Король вошел к Бианке через потайной ход и сказал, что она виновата в их страданиях: он ей не изменял. Бианка поверила ему, горько жалела о поспешности, с которой, желая отомстить возлюбленному, приняла предложение коннетабля, но признала, что сделанного не воротишь, королю надобно забыть ее.
Они говорили громко, и коннетабль ворвался в спальню. Выкрикивая угрозы, он с обнаженной шпагой напал на Энрико. Тот выхватил свою шпагу и отразил удар. Ослепленный ревностью, коннетабль яростно рвался вперед, стараясь убить соперника, но шпага короля нанесла ему смертельную рану.
Когда коннетабль упал, Бианка наклонилась над ним, спеша оказать помощь. Умирающий нашел в себе силы поднять шпагу и вонзить ее в грудь жены. Перед королем очутились два трупа.
Шум в спальне дочери привлек Сиффреди. „Это дело ваших рук, — сказал ему Энрико. — Вы думали, что соблюдаете пользу государства, хлопочете о моих интересах, но погубили дочь и коннетабля, а меня содеяли навеки несчастным“.
Энрико отказался от брака с Констанцей, на ней женился его брат Пьетро, но управлять Сицилийским государством им не пришлось: Энрико поднял восстание и овладел престолом. Он помнил о Бианке всю жизнь и ни на ком не женился. А Сиффреди со своей второй дочерью переселился в Испанию.
— … Вот и вся история Бианки, — закончил рассказ Порошин. — Спите, ваше высочество. — Погоди минутку, Семен Андреевич, — сказал великий князь.
— Мне нужно что-то у тебя спросить. Как я вырасту, можно мне будет на моей любезной жениться?
— Вырастайте скорей, ваше высочество, — смеясь, ответил Порошин, — тогда и решим.
— Уж как бы рад я был, — мечтательно сказал Павел, — если б это сделаться могло…
Порошин понял, что шуткой не обойтись — мальчик говорил с волнением. У него не только детская влюбчивость. Не видевший материнской ласки, окруженный старухами из комнатной прислуги императрицы Елизаветы, он тянулся к молодым красивым девушкам, влюблялся во фрейлин Екатерины. Может быть, Павел вел себя не по возрасту, но ведь и детство его проходило как бы по-взрослому. И собственная мать, говоря с ним на французском языке, называла его „Моп seigneur le grand due“ — господин великий князь, — а по-русски обращалась к нему словом „батюшка“…
— До женитьбы вашей далеко еще, государь, — сказал Порошин. — Когда к тому время придет и вы меня изволите спросить, можно ли вам на Верушке жениться, то я, конечно, дам совет, не льстя вашим прихотям, а как честный человек и прямой ваш друг.
— Тогда-то я непременно с тобой посоветуюсь. Однако и теперь, голубчик, скажи мне: если бы в этой женитьбе могли случиться препятствия, то что бы это за такие препятствия были?
— На первый случай, — отвечал Порошин, — могло б такое возражение быть, что государю за себя надлежит брать особу царского или королевского рода и уж никак не меньше герцогского или княжеского. Вера же Николаевна, хотя через свою мать, Марию Симоновну, рожденную Гендрикову, приходилась племянницей императрице Елизавете Петровне, и это происхождение почетно, однако в рассуждении политическом государству Российскому женитьба ваша никакого преимущества не принесет. А, к примеру, союз с английской или австрийской принцессою большие для страны мог бы посулить выгоды.
— Понимаю, братец, — задумчиво сказал великий князь. — Где любовь, у царей и тут политика… Но если я захочу, не посмотрю и на политику. Знаешь, — прибавил он, — ведь я жену свою очень любить стану и ревнив буду. Рогов мне носить совсем не хочется.
— Зачем же о рогах поминать, ваше высочество? — сказал Порошин. — Супруга будет вас любить и почитать, станете с ней жить любовно и дружно.
— Любовно и дружно, — повторил Павел сонным голосом. — До завтра, братец, прощай…
