Все потом вышли из дома. Слух, неизвестно кем принесенный, что приближается значительный отряд войска, распространил ужас в трактире; люди, сопровождавшие заговорщиков, разбежались, да и хозяева сочли за лучшее укрыться покуда.
Следуя к берегу, последний из Стюартов опирался на руку Редгонтлета, ибо не обладал уже той легкостью, с какой двадцать лет назад лазил по горам Шотландии. Сторонники его шли за ним с опущенными головами.
Кемпбл сопровождал их спокойно, но в то же время, может быть, не без некоторого внутреннего беспокойства, наблюдая черты того, кто играл главную роль в этой необыкновенной сцене.
Лилия и Дарси следовали за дядей, насилия которого больше не боялись, и характер которого внушал им уважение. Аллан Файрфорд шел тут же из участия к их судьбе, и никто не обращал на него внимания, ибо каждый был погружен в собственные мысли.
На половине дороги между трактиром и берегом они нашли трупы Нанти Эворта и Кристела Никсона, еще лежавшие на земле.
– Вот наш доносчик, – сказал Редгонтлет, поворачивая голову и указывая на труп Никсона Кемпблу.
Генерал отвечал утвердительным знаком.
– Несчастный! – воскликнул Редгонтлет. – А между тем это название более приличествует безумцу, который мог тебе довериться.
– Этот ловкий сабельный удар, – сказал Кемпбл, – избавляет нас от стыда вознаграждать изменника.
Они подошли к пристани. Претендент постоял некоторое время, скрестив на груди руки, молча и грустно осматриваясь вокруг. В этот момент ему подали записку. Он прочел и сказал Кемпблу:
– Я узнал, что друзья, которых я оставил в Файрлэди, извещены о моем отъезде и намереваются отплыть в Бовни. Надеюсь, это не будет противоречить нашим условиям?
– Конечно, нет, – отвечал генерал, – они будут иметь полную возможность присоединиться к вам.
– Итак, я желаю только одного спутника, – сказал Претендент. – Редгонтлет! Воздух этой страны вреден для вас так же, как и для меня; господа эти заключили мир или, лучше сказать, не сделали ничего, чтобы нарушить его, в то время как вы… Поезжайте разделить со мной убежище, назначенное мне моим жребием. Мы не увидим больше этой страны, но мы будем говорить о ней, так же как и о неудавшейся медвежьей охоте.
– Да конца жизни я последую за вами, государь, – отвечал Редгонтлет, – как последовал бы за вами на смерть. Позвольте лишь мне одну минуту срока.
Карл Эдуард еще раз оглянулся и, увидев печальные лица и опущенные глаза сторонников, поспешил им сказать:
– Господа, не думайте, что я был вам менее благодарен только оттого, что рвение ваше сопровождалось благоразумием. Я убежден, что эта осторожность имела причиной мои интересы и интересы отечества скорее, нежели вашу личную боязнь.
И, подойдя к каждому, он среди слез и рыданий попрощался с последними сторонниками, поддерживавшими его притязания, потом каждому отдельно сказал несколько дружеских, благосклонных слов.
Кемпбл в это время отошел немного в сторону и дал знак Редгонтлету, что хочет говорить с ним.
– Все кончено, – сказал он, когда Лэрд Озер подошел к нему, – и имя якобита не послужит теперь к составлению партии. Но если вам наскучит жить на чужбине и вы захотите примириться, дайте мне знать… Только ваш кипучий характер мешает вам получить амнистию.
– И с этих пор я не буду иметь в ней надобности; я уезжаю из Англии и никогда не увижу ее… Но я не прочь, чтобы вы услышали мое прощание с моим семейством. Племянник, подойди! Скажу тебе в присутствии генерала Кемпбла, что, хотя и всю жизнь я желал воспитать тебя в политических мнениях, подобных моим, но теперь очень рад, что не преуспел в этом. Ты поступишь на службу к царствующему государю, не имея нужды изменять присяге, что, – прибавил он, взглянув на товарищей, – не так, кажется, трудно для честных людей, как я воображал; но в этом мире одни носят знаки верноподданничества на одежде, а у других оно запечатлено в сердце. Ты вступишь во владение имением, которого не могла конфискация лишить твоего отца; ты получишь все принадлежавшее ему, кроме его благородной шпаги, – прибавил Редгонтлет, взявшись за эфес, – ибо никогда она не обнажится за Ганноверский дом, а так как я никогда не буду носить оружия, то и схороню ее в глубинах моря. Да покровительствует тебе Господь, молодой человек! Если я обращался с тобой сурово, прости меня. Все мои желания стремились к одной цели: Бог видит, что тут не было эгоизма, а видя теперь, как окончились все мои замыслы, я сознаю, что я справедливо наказан за неразборчивость в средствах, с помощью которых я надеялся достигнуть успеха. Прощай и ты, племянница, и да покровительствует тебе небесный Владыка.
– Нет, дядя, – сказала Лилия, схватив с горячностью его руку, – вы были моим покровителем, и вы теперь в горести. Позвольте мне быть вашей спутницей, вашей утешительницей в изгнании.
