Когда только очнулся, держал её за запястье, да видно так крепко, что на тонкой кожице выступили синяки. Смирна хмурился, пытаясь вспомнить, как сжимал её руку, и почему так сильно? Но это было в пелене какого-то дурного романтического тумана. Тревожный свет свечи смазывал её тонкие черты, делая весь образ каким-то сказочным, ненастоящим. Но это, возможно, он головой нехило приложился, когда сознание потерял, потому что с чего бы ему безотрывно любоваться Шапежкой?
А Шапежка просто устало смотрела на него и всё.
— Ты на кувшинку похожа. Красивая очень, — прошептал одними губами.
Он понятия не имел, почему в его голове нарисовалась именно эта кувшинка, и что за бред исторгает сейчас его рот. Кувшинки росли в малом пруду в старом бабушкином поместье, где он рос ребёнком, и тогда казались ему самыми красивыми цветами. Но когда вырос, совсем о том позабыл.
Петра на его слова даже не дёрнулась. Он вообще не уверен был, что расслышала. Но оно и к лучшему, ибо, что говорить дальше, он точно не знал. Точчно головой ударился. И умом на этой почве повредился, потому что раньше девчонкам ничего подобного он не шептал. Даже беззвучно.
Смирна растеряно тряхнул головой, та отозвалась гулкой давящей болью. Видно, нехило его приложило.
— Пусти. — Шапежка попыталась отнять руку. От резкого движения волосы рассыпались по плечам тяжёлым водопадом, и Смирна от неожиданности её отпустил. Тогда-то он синяки и увидел. Красноватые ещё, свежие совсем. — Девушке своей…
Она говорила что-то ещё, но Смирна, не слушая, опять перехватил её запястье. Приподнялся на локте. Сел.
— Давно тут? — сделал вид, что у него кружится голова, и держался за Шапежку, просто трогая её за плечо, за остро торчащую под плотной тканью юбки коленку, за руку её, такую тонкую, что казалось двумя пальцами можно сжать и переломить. Касался и млел, отчаянно желая провести раскрытой ладонью вдоль напряжённой спины, чувствуя, как рождается внутри жар какого-то необъяснимого восторга. Чем их вообще опоили? Шапежку хотелось прижать к себе и не отпускать — она его сокровище, его …прелесть?
Смирна даже зажмурился, чтоб наваждение развеялось, но в голове остро кольнуло, а мучительное волнение всё не проходило. Эдак он ещё и до стихов под луной и пирожных к обеду дойдёт..
С этим решительно надо было что-то делать и не впадать в девчачий зефирный бред. Наверняка, это откат от её возмутительного заклятья, а потом ещё и самогоном добавило. Сешень говорил, их отравили. Ну вот всё это вместе и дало такой ненормальный эффект. Само пройдёт, значит.
— Не знаю точно, — Петра перестала вырываться, и вяло опустилась на его старую, до блеска затёртую ученическим усердием табуретку. — Половину дня, может, чуть больше.
Это было дольше, чем он надеялся, но меньше, чем опасался. По всему выходило, после вечеринки прошли сутки, и сейчас опять ночь.
— Ела?! — с тревогой спросил Смирна. Потому что её цыплячьи руки и пальцы наводили на страшные мысли, что не ела она толком уже очень давно.
— Не помню точно. Сегодня, кажется, ела, — Петра независимо вскинула подбородок.
Сегодня! Смирна задохнулся возмущением, и, чувствуя, как лоб покрывается испариной, а руки сотрясает предательская мелкая дрожь, прорычал:
— Что ты здесь вообще делаешь?! Раз даже поесть нормально не можешь!
Петра фыркнула и с вызовом заявила:
— Не ты меня тут поставил, не тебе это и решать!
А его аж тряхнуло всего.
Что он, девица немощная, чтоб ему сиделку приставлять? А если так уж и надо было, что ж, никого покрепче не нашлось?
— Иди прочь, — ровно проговорил Смирна, прикрыв глаза. И добавил сквозь зубы, когда она не двинулась с места: — Убирайся!
Мысль о том, что Шапежка, кроме того, что не имела возможности нормально поесть, ещё и весь день видела его таким… жалким, жгла его нестерпимым огнём, выворачивая наизнанку.
— Вижу, тебе действительно лучше, — сухо произнесла Петра, собирая какие-то склянки со стола в свою ученическую сумку. — Не думаю, что Эльза сможет тебя навестить. Но, знаешь, — добавила едко, замерев на миг, и глянула на него так, что у него спазмом перехватило горло, — с твоим скверным характером, думаю, это к лучшему. Магистр Олюшко! — крикнула в приоткрытую дверь.
В комнату мельком заглянул Бачек, Смирна выругался про себя, только его сейчас тут и не хватало! Чтобы Коэн увидел его размазанного по одеялу, с дрожащими руками и подгибающимися ногами. Он опасался, что даже встать самостоятельно сейчас не сможет. И свидетели этого позора были ему точно не нужны.
— Коэн! Подожди! — крикнула Шапежка тому вдогонку — Помоги донести.
Бачек вернулся в то же мгновенье. Смирна ни на минуту не сомневался, что он никуда и не уходил.
— О! Очнулся твой пациент? — спросил, перехватывая ремень шапежковой сумки. — Его нести что ли?
— Этот? — деланно удивилась девушка, — Так это не мой. Это Батишековый. Пусть сама с ним разбирается. Я всё, что могла и так уже…
