Немец опешил от таких слов. Он-то прекрасно понимал, что полька спала с ним из-за личной выгоды, а не по любви, и вдруг такие признания. Но за спиной несколько погибших офицеров в результате чудовищного взрыва, и бомбу принесла Агнешка. И сбежавшая из концлагеря узница — тоже дело рук Агнешки, потому что ее спасли партизаны. Вагнер готов был оттолкнуть от себя женщину, но она так сильно обхватила его руками и зашептала на ухо: «Обними меня!»
Эсэсовец вдруг увидел, как женщина опустила руку, а на землю упало что-то круглое. Он понял, что это такое — предохранительное кольцо от чеки гранаты, которую Агнешка прятала на груди, под шубкой.
Сашка уставился на вспышку, а потом на облако дыма, на тела, разбросанные вокруг места взрыва. Тело женщины в светлой шубке и трех немцев. Переполненный ужасом произошедшего, Сашка не почувствовал, как сильные руки втянули его в вагон товарного поезда, как со стуком покатилась и закрылась дверь вагона. Сашка упал на сено, а Петр Васильевич присел рядом.
— Видел, все видел, Сашок. Вот ведь на что способна женщина!
А Канунников сидел, обхватив голову руками, и все никак не мог избавиться от видения: женщина обняла мужчину — и между ними взрыв! Это как же нужно любить одного и ненавидеть другого, чтобы совершить такой поступок! Или отчаяться во всем и решить умереть, хоть так или именно так, потому что ничего уже не исправить? Сашка лежал на деревянных нарах и смотрел в потолок. А поезд шел, покачиваясь, с перестуками на стыках рельсов. Рядом, покуривая, сидел Романчук. Оказывается, он уже давно говорил Сашке о том, что теперь надо отомстить, что теперь у них впереди бои и бить немца надо до тех пор, пока он не подохнет или не задерет лапы вверх, вереща и прося пощады.
— Мы завтра или послезавтра соскочим из вагончика. Как раз родные леса начнутся. И тогда уж повоюем! А, Сашок! Ничего, что снега скоро навалит. Он ведь и для фашиста снег, как и для нас. В равных условиях будем. И за Анну Кораблеву отомстим, за Франтишека, за Валентина Никодимова.
— Ты вот сказал, Василич, что будем бить фашистов до тех пор, пока они не подохнут или лапы вверх не поднимут, — вдруг сказал Сашка, продолжая смотреть в потолок. — А я вот вспомнил слова Якоба Ароновича. Он знаешь, как говорил? Говорил, вы думаете, что припрете фашиста в Берлине к стенке, он руки поднимет и тут война кончится? Нет, тут только самая серьезная война и начнется. Война за души новых поколений, война за новое, за искоренение нацизма в крови. А весь мир ополчится, чтобы снова возродить нацизм и направить его на восток. Он говорил, это просто, когда нацист против тебя с автоматом. Но сложнее вытравить из его детей эту ненависть к тебе, ко всему русскому. Она глубоко сидит, ее вскормили хорошими деньгами. Трудно будет, ох трудно…
Канунников повернул голову и посмотрел на Елизавету, как она лежит и во сне прижимает к себе освобожденную из лагеря дочь. Как будто и во сне боится ее отпустить, снова потерять. «Нет, ради этого стоило сражаться, — грустно улыбнулся лейтенант. — И мы будем сражаться!»
