Игорь замешкался, но Бурсак, поставив на место оба ряда проволоки, толкнул его чувствительно кулаком в бок. Оба партизана со всеми предосторожностями отползли в овраг и замерли как раз в тот момент, когда луч фонаря коснулся земли в том месте, где переползал контрольную полосу Сашка. Оба молчали, прикусив один — руку, другой — губу. Напряжение нарастало. Еще миг — и возглас немцев, приказ поднять руки вверх или короткая автоматная очередь, вой сирены, лай собак. Если сейчас схватят лейтенанта, там, на полосе, то уйти не удастся никому. Бурсак, вспомнив лагерь, тихо застонал от безысходности. Он твердо решил, что если немцы их сейчас засекут, то он примет бой и лучше погибнет в бою, чем сдастся и снова попадет в Аушвиц. Впрочем, долго ему там не жить, прямая дорога в печь.
Но Сашка и не собирался так просто сдаваться, так просто разрушить все то, что всем отрядом готовили столько времени, рискуя жизнью каждого. Он знал, что успеет. Оставалось соединить с изготовленной заранее вставкой отрезанный второй ряд проволоки, заползти на территорию лагеря и поставить оба ряда проволоки на место. Единственное, с чем он все же замешкался, было то, что нижний ряд оказался слишком далеко от него, вжатым крюком в землю. Сашка тянулся к нему, тянулся и все же ухватил конец, но теперь проволока, прорвав куртку, впилась ему в плечо. Превозмогая боль, Канунников соединил оба ряда проволоки, поставив их на место, и тихо откатился к стене птичника, вытянувшись всем телом. Здесь его не освещали редкие фонари птичника и всего блока, но в любой момент фонарь патруля может качнуться в сторону и увидеть мужчину в черном пальто, лежащего в обнимку с длинными кусачками.
Секунды потянулись как часы. Канунникову даже казалось, что и речь немцев стала какая-то странная, как будто растянутая по слогам. Как будто кто-то немного прижал пальцем пластинку на граммофоне, уменьшив скорость вращения. Шаги патруля все ближе, все ближе, и каждый шаг совпадал с ударом сердца лейтенанта. Шаг, еще шаг, еще шаг. Вот уже немцы рядом, и чувствуется запах пота и сапожной ваксы, хриплые голоса, луч фонаря то опускается на дорожку перед солдатами, то скользит наружу, за ограждение. «Только бы ребята там не высунулись, — подумал Сашка, — только бы…»
Немцы прошли мимо, и шаги стали удаляться: шаг, еще шаг, еще шаг, вот уже и голоса стали раздаваться тише. Сашка почувствовал, что его сердце почти остановилось, он не мог разжать руки, настолько его всего свело судорогой. Наконец он пошевелился и услышал голос с другой стороны, из-за проволоки.
— Лейтенант! Сашка, ты живой?
— Живой, не заметили, — ответил Канунников. — Рассоединяй, я все сделал!
Он выполз на контрольную полосу, соединил разрезанные участки, проверил надежность соединения, потом прополз в приоткрытый друзьями ход. На всякий случай им пришлось подождать прохода еще одного патруля и только потом перебраться к своим товарищам на опушке.
— Что случилось, что за второй патруль? — взволнованно спросил Романчук.
— А черт его знает! — ответил Канунников, опускаясь на землю и кладя голову на руки. — Тревоги вроде не было. Может быть, тут другое что-то?
— Когда я следил за вторым патрулем, — сказал Лещенко, — то мне показалось, что они не пошли за первым, а свернули куда-то раньше. Метров через сто внутрь лагеря. Они не пошли дальше по коридору. Надо бы завтра посмотреть в бинокль, есть такой проход в другой блок или нет. Если есть, то просто эти солдаты срезали путь, пройдя по контрольной полосе за своими товарищами. Надеюсь, это не система, а исключение. В следующий раз можем попасться на такой глупости.
В следующую ночь никто не спал. Каждый думал о том, что завтра может решиться судьба человека, семьи, всего отряда. Такая долгая, опасная и тяжелая подготовка, и любая случайность может все испортить. Каждый понимал, что в результате всем грозит смертельная опасность. И каждый думал об одном и том же. Чем попадать в этот лагерь, лучше погибнуть в бою. Все лежали в темноте, вспоминая довоенную жизнь, своих близких, тот мир, который исчез, кажется, навсегда. Ну что же, завтра они попытаются вернуть этот прошлый мир хоть чуть-чуть. А если не получится, тогда и жить незачем.
…Янош решился еще раз помочь русским. Как он потом рассказал Романчуку, увидев его дочь, в каком она была состоянии, он просто на миг представил, чтобы делал он сам, как бы поступил, окажись его взрослая дочь или жена сейчас за проволокой. На что бы он пошел сам, на какой риск. Зоя, командир и два инженера распределились по лесу, чтобы хорошо видеть всю округу, заранее увидеть гитлеровцев, если они нагрянут сюда. Машину Яноша поставили в перелеске. К проволоке вдвоем пошли Канунников и Игорь. После наблюдения через бинокль жизнь на ферме казалась вполне обычной. Женщины выполняли каждая свое обычное задание. Кто-то чистил помещения, кто-то готовил корм, кто-то убирал территорию. На птичнике всегда царил идеальный порядок, дорожки были посыпаны песком и толченым кирпичом.
