– Э-э-э, зачем же вы нашего кузена Черепа развалили? – насмешливо процедили губы под шапелью. Каска с полями качнулась в сторону сломанного скелета. – Он тут уже год сидит, никого не тревожит, а вы… Что, нельзя было спокойно по другим углам расползтись?
Вопрос был риторическим, не требовавшим ответа. Никто и не ответил. А вот на следующий отвечать пришлось.
– Кто из вас назвался тевтонским комтуром?
– Ну, я, – Бурцев сказал, не двинувшись с места. Кулаки за спиной уже чесались. Но рано пока, рано… Стражники еще не утратили бдительности. Держат руки на мечах, а в глазах – настороженность.
– Ну, так вставай, комтур, пойдешь с нами.
Рука в латной перчатке потянулась к пленнику – вздернуть, поставить связанного арестанта на ноги.
– Тебя хотят видеть…
Вот, сейчас! – решил Бурцев. Первым валить нужно этого, в железной шляпе. И валить наверняка, – чтоб не сразу поднялся. Бить в челюсть. Больше-то некуда – только подбородок и торчит из-под каски и кольчужного капюшона. Так что для начала – хороший апперкот, а уж потом можно заняться и остальными. Пусть только шляпа нагнется пониже…
– …и с тобой желают говорить.
– Кто?
Пусть только нагнется…
– Маршал ордена Святой Марии Фридрих фон Валленрод и Его Императорское Величество Рупрехт Пфальцский.
Нагнется…
Увы, шапель так и не приблизилась на расстояние эффективного удара снизу. Услышав имя императора, в соседнем углу дернулась Берта. Шлем стражника приподнялся, отклонился. Смотровая щель теперь была обращена к ведьме.
– А-а-а! Шлюшка адова! – Губы вояки скривились еще сильнее. – Ну, как поживаешь? Не помогает тебе здесь нечистая сила, да? А знаешь почему? Да потому, что отец Бонифаций тут молитву прочел и все углы святой водой окропил. А? Что не нравится?
Берта отвернулась.
– А грудь не болит после моих ласк?
Берта не ответила.
– Ха! Гордая ведьмачка не желает говорить с лысым Дитрихом? Ладно, послушаю твой звонкий голосок завтра на костре. Поутру тебя снова жечь будут – готовься.
Бурцев внимательно следил за латником. Так вот он, значит, какой, этот Дитрих Лысый!
– А тут кто у нас? – внимание стражника привлекли Аделаида с Ядвигой. Губы под шляпообразным шлемом причмокнули. Дитрих шагнул к полячкам.
– Ай, какие красотки! Надо будет попросить у Его Милости позволения позабавиться с вами.
Дернулся рядом Освальд. Бурцев покачал головой. Прошипел чуть слышно:
– Нельзя!
Пока – нельзя.
– Эй, посвети-ка сюда, – позвал Дитрих факельщика.
Помедлил, разглядывая девушек, делая выбор. Склонился над Аделаидой. Зацокал восхищенно…
Яркий свет резанул княжне по глазам. Аделаида машинально прикрылась от факела. Рукой. Из-за спины вынутой.
– А? – Дитрих Лысый отшатнулся. Челюсть под шапелью отвисла. – Как это? Что это?
– Колдовство! – испуганно вскрикнул кто-то. – Тревога!
Эх, Аделаидка-Аделаидка! Не жена, блин, а сто рублей убытка! Теперь промедление смерти подобно. Надо действовать, пока стражи в ступоре. Пока пялятся на освободившуюся чудесным образом руку дочери Лешко Белого. Крестятся пока.
Бурцев вскочил на ноги первым. Прыгнул к оборачивающемуся на глум, тянущему меч из ножен Дитриху. Врезал. Прямо в отвисший подбородок.
Удар вышел славный: челюсть своротило набок. Дитрих звякнул каской о стену.
– Ы-ы-ы! – с жалобным воем, придерживая левой рукой вывихнутую челюсть, сполз на пол.
– Ы-ы-ы!
Но правой все же вытащил клинок.
Только воспользоваться своим оружием Дитрих не успел. Опередил Гаврила Алексич. Новгородский богатырь придавил ногой меч, подцепил широкой лапищей шапель, дернул, срывая вместе с каской кольчужный капюшон и кожаный подшлемник.
Да, Дитрих действительно оказался лысым. Ну, в точности как несостоявшийся женишок Аделаидки Казимир Куявский, с которым Бурцев имел дело в Польше два века назад.
Вот на эту-то блестящую, отражающую свет факела лысину и опустился кулак Гаврилы. Пудовый кулачище, который и быка, коли надо, с ног свалит, не то что какого-то там Дитриха.
Дитрих Лысый распластался на камнях. И вряд ли теперь поднимется. Ну, разве что на Страшный суд.
А по камере уже скакал Сыма Цзян с костяными нунчаками. Китаец был подобен маленькому, но сокрушительному урагану. Ни короткие кольчужки стражников, ни легкие открытые шлемы не спасали от человека-стихии. Нунчаки били в лица, не защищенные забралами и стрелками-наносниками. Ломали носы, вышибали целые россыпи зубов и кровавые сопли.
Кто-то из стражников попытался дотянуться до китайца мечом. Сыма Цзян увернулся, поймал выброшенную вперед руку противника между связанных костяшек, взял в «ножницы» – на излом. Резко и сильно сжал мослы-рычаги.
Меч выпал. Стражник заорал. Удар остренького локтя в раскрытую пасть заставил тюремщика подавиться собственным криком.
За уроженцем Поднебесной следовал Збыслав. Этот старался лупить берцовой костью «кузена Черепа» по не защищенным железом рукам и ногам. А когда костяная палица сломалась, литвин пустил в ход кулаки и медвежьи объятья.
Остальная дружина тоже не зевала.
