– Скрипя зубами, терпел и твои выходки в замке Освальда. Надеялся – образумишься. И начало супружеской жизни портить не хотел. Совсем уж несносное поведение в Пруссии тоже сошло тебе с рук. Наверное, не надо было того допускать, но уж больно люблю я тебя, Аделаида.
Ее демонстративное хмыканье он пропустил мимо ушей. Пусть себе… На любом эшафоте сначала полагается зачитать приговор.
– Но дальше – больше. Шуры-муры с вестфальцем Фридрихом фон Бербергом…
– Шуры-муры?
– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Ну да, ладно, фон Берберга тоже проехали. Будем считать это скоротечным романтическим увлечением несознательной и незрелой юной особы.
– Ах, ты… ты… ты… Вспомни себя с Ядвигой в Кульме.
– Помню. Прекрасно помню. Ох, и довела же ты меня тогда!
– Так это я тебя до ее постели довела?
– Разве нет?
– Значит, по-твоему…
– Молчать! – приказал Бурцев. – И слушать дальше. Пару лет мы с тобой прожили нормально. Потом опять – двадцать пять! Удрала из Пскова с тем монахом – отцом Бенедиктом. В Святые Земли намылилась! Бежала, можно сказать, прямо из супружеского ложа. И такую кашу заварила. Мало того, что сама чуть не погибла… Но пусть, забыли… Намерения благие, хоть и дурные – не грех простить ту отлучку.
– Ах, спасибо, благодетель! – Аделаида и здесь не смогла смолчать. – Да только я сама себе того простить никак не могу. Как подумаю, что ребенка от тебя хотела – стыдно становится! Ребенка от такого…
– Вообще-то я еще не закончил, – скрипнул зубами Бурцев.
– Правда? Так я вся внимание!
Зеленые глаза смотрели на Бурцева по-прежнему зло и насмешливо.
Ох, распоясалась, ох, распустилась! Он сжал и разжал кулаки. Ладно, в самом деле, ведь не закончил.
– Но последние твои выходки вообще ни в какие ворота не лезут.
– Нешто так проняло, а?
Аделаида откровенно паясничала. Бурцев закипал.
– Проняло. Поэтому мы с тобой здесь. С друзьями меня не ссорь, Агделайда, и раскола в дружину вносить не смей. Этого я прощать тебе не намерен.
– Да я твою дружину… – с искаженным лицом перебила она. – Всех этих язычников твоих, еретиков, мужланов, разбойников и… Ой…
Он просто расстегнул ремень, сбросив меч в траву, и просто сграбастал жену в охапку. Потом, зажав обе руки полячки у себя под мышкой, быстро и крепко, словно полонянина, вязал, накрутил ремень на тонкие запястья княжны.
Дальше – готовился уже основательно, не торопясь. Пронзительный визг, возмущенные возгласы, брызганье слюной, конвульсивное дерганье и безуспешные попытки кусаться игнорировал. Уложил связанную жену на поваленный ствол. На живот. Спиной кверху. И тем, что пониже спины – тоже. Затем примотал конец ремня к толстому суку. Чтоб никуда не делась благоверная. Так-то оно удобнее будет…
Полячка рычала диким зверем и рвалась из пут. Выворачивая шею, силясь поймать мужа в поле зрения. Смотрела затравленно, дышала тяжело. Когда же Бурцев поднял с земли меч, в гневливых очах малопольской княжны Агделайды Краковской промелькнуло… Нет, это не страх, но крайнее изумление.
– Ты что же, голову мне рубить надумал, да?
– Не-а.
Изумление переросло в негодование, когда Бурцев срезал мечом прочный гибкий прут.
– Что?! Что ты собираешься делать? Мужлан?! Вацлав!
– Голова мне твоя сейчас ни к чему, Аделаида, – спокойно объяснил Бурцев. – А вот…
Он откинул, задрал на голову княжны подол черного балахона, обнажив ягодицы. Седалище было белым, мягким и нежным. Небитым, нестеганым еще. Что ж, надо когда-нибудь начинать.
– Да я тебя! Да ты меня! Да княжна! Краковская! А ты! Смерд! Кмет!
Ну, ты и напросилась, колбаса краковская! Бурцев поднял хворостину.
Аделаида задергалась пуще прежнего. Розги гордую княжну, похоже, страшили больше, чем обезглавливание. Но не обессудь, Ваше Высочество. Есть слова и поступки, за которые приходится отвечать. И есть простые науки, которые вколачиваются только так – через пятую точку, раз уж иными путями понимание не приходит.
Княжна была слишком разъярена и растеряна, чтобы сразу прибегнуть к испытанному средству – слезам в три ручья. И это – к лучшему. Бурцев терпеть не мог, когда жена плакала. Слезы беззащитной девчушки, в которую неизменно, словно по мановению волшебной палочки, превращалась ревущая дочь Лешко Белого, подтачивали его решимость. Что, наверное, тоже не есть хорошо. Пора вырабатывать иммунитет и на слезы любимой.
– Ты чего?! – Она не могла поверить в происходящее, в то, что занесенный гибкий прут опустится, стеганет. – Чего ты творишь-то?!
– Уму-разуму учу тебя, милая.
– Подонок!
Ну что ж, приступим, помолясь…
– Мерза…
Ать!
– А-а-а!
На белоснежной коже проступил первый багровый рубец.
Ать!
– А-а-а! – вначале она кричала грозно, басовито даже, будто какой-нибудь обезумевший берсерк в битве, обещающий врагу неминуемую смерть.
– Ничего, родная. Потерпи малость. Бьеть – значит, любить.
Ать!
– Ай-ай-ай! – а теперь, порастеряв былую спесь, княжна просто ревела. Взахлеб. По-бабски. Полились, покатились по щекам первые слезы. Крокодильи.
