– Вернетесь, меня не ищи. Смогу – сам объявлюсь. На всякий случай как рабочая версия: вы надышались в подземелье замка графа Соколовского каким-то газом. В результате – длительные галлюцинации и частичная амнезия. Как выбрались, что делали после – ничего не помните. Бред какой-то. У каждого свой. На допросах… если до этого дойдет, конечно… говорите правду. Скорее отстанут. Такую чушь не выдумывают для оправдания. И еще, обнаружите в своем мире какие-то изменения, нестыковки, отличия от привычного – не удивляйтесь. Это эхо вашего перехода. А, чуть не забыл… Переход устроен так, что куда бы вас ни занесло, непосредственной угрозы жизни не будет. По меньшей мере, вам хватит времени, чтобы прийти в себя. Так что не паникуйте… Впрочем, вы уже знакомы с состоянием «паралича», которое сопровождает процесс вплетения ваших личностей в новую реальность, так что справитесь и на этот раз. – И громко прибавил, чтоб услышали все: – Удачи, товарищи. На подготовку даю пять минут. Как раз перекурить успею…
– Это он о чем? – спросил от имени группы Малышев, недружелюбно поглядывая на особиста. – К чему нам готовиться? К расстрелу?
– С чего вдруг?
– А я знаю? Мало ли… Был бы человек, а статья найдется. На то он и оперуполномоченный.
– Брось, Андрей… Что за неуместная истерика? Понимаю, штрафникам особистов не за что любить, но только не в твоем случае.
Малышев промолчал. Все верно, не поспоришь. В штрафбат капитан загремел за дело. Хоть и при смягчающих обстоятельствах, но тем не менее. При иных условиях за такое вполне могли бы и расстрелять.
Корнеев обвел взглядом боевых друзей. Все ждали. Причем на их лицах не было и тени сомнения. Они знали своего командира и верили ему. Прикажет: «Вперед», – выполнят. Скомандует: «Отбой», – тоже спорить не станут.
– Товарищи офицеры… – Николай подумал и сменил тон: – Парни, правда, сейчас нет времени объяснять все нюансы. Обещаю, как выберемся – отвечу на любые вопросы так подробно и обстоятельно, как только смогу. А сейчас, группа, слушай мою команду!
Корнеев встал между Малышевым и Телегиным, беря их под руки.
– Всем делать как я. Создаем плотную группу – так, чтобы между нами даже свободного воздуха не осталось. И еще одно… Это не мое чудачество, а приказ! Пока не скажу «отставить», думаем о… Степаныче.
– А кто это? – удивился Гусман. – Мы с Петрухой знаем его?
– Черт… – Корнеев посмотрел на «особиста». В ответ тот указал ему на запястье с часами. – Не подумал… Ладно, летуны, вы думайте обо мне. Что хотите, хоть матерное. Только не переставая. Все, братцы. Закрыли глаза, сосредоточились, сгруппировались. Считаю до…
Весна сорок четвертого года, первая послевоенная, нагрянула неожиданно и рано. Как будто одновременно с капитуляцией фашистской Германии что-то изменилось и в небесных сферах, – и теперь жизнь торопилась наверстать время, упущенное за смертоносные фронтовые годы.
Уже в начале февраля столбики термометров даже ночью не опускались ниже пяти-шести градусов тепла, а небольшой снежный покров, придававший в январе яркости и торжественности празднованиям по случаю Великой Победы, Рождества и Нового года, сошел даже раньше, чем зарядили дожди – по-весеннему теплые и шумные…
Всего за неделю вешние воды отмыли деревья и дома от копоти и гари, загладили, зарубцевали израненную, исполосованную землю и заботливо укутали ее светло-зеленым покрывалом бурно рванувшего к солнцу и теплу разнотравья. А ближе к концу месяца засверкали и загрохотали самые настоящие майские грозы.
Еще не отвыкшие от войны, люди подхватывались спросонья с кроватей и бросались в погреба и к бомбоубежищам. Дневальные в казармах поднимали тревогу, летчики бежали к самолетам, зенитчики к орудиям, штабные офицеры к телефонам… А потом, вместе и по отдельности, радостно смеялись или плакали – с облегчением шепча одно и то же: «Это всего лишь гроза… Война закончилась… Мир!»
Игорь Степанович стоял на балкончике, опираясь спиной о дверной косяк, дымил вонючей американской сигаретой «Честерфилд», – после ранения пальцы правой руки потеряли чувствительность и попытки свернуть «козью ножку» превращались в настоящее мучение, – и наслаждался тишиной.
Щедро выплеснувшийся к вечеру ливень давно поутих. Но не ушел совсем, а сменился мерно шелестящим по крышам мелким, затяжным дождиком. И уже эта изморось, как в присказке о курице, что хоть по зернышку клюет – за день весь двор загадить умудряется, к полуночи промочила Залесье так основательно, что сухого места не оставалось даже под навесами и козырьками парадных.
Семеняк зябко поежился, затянулся еще разок, потом выбросил окурок, вернулся в комнату и плотно прикрыл за собою балконную дверь. Снял с вешалки новенькую шинель с погонами младшего лейтенанта и набросил на плечи.
