— Могу сказать: ровно через два года. Точность гарантирую, потому что обладаю даром угадывать все события. Например, зима начнется 1 декабря, Новый год — 1 января, мне пятьдесят два года стукнет 21 декабря, в день рождения Сталина…
— Ох, не напоминай про годы, — отозвалась Соня. — Наш век уже такой, что лучше вообще не вести никаких подсчетов, сзади, как до Суземки, уже проехано много, а спереди — вон оно, Сошнево, рядом.
…Деревня выглядела пустынной, первые после лета холода заставили искать место в доме у печки и старого и малого — пока это привыкнется к зябкости. Черданцев притормозил машину у
Сонькиного дома, она открыла, вытолкнула плечом дверцу. Аня из своего угла задвигалась было по сиденью за ней, но Михаил Андреевич остановил:
— Сиди, я подброшу.
Соня с грустью и тихой женской завистью посмотрела на них, не смогла сдержать вздоха:
— А я думала, присядем на минутку втроем.
Черданцев глянул на часы, Аннушка тоже замотала головой:
— Не, Сонь, мне тоже хоть чуть чуть прибраться надо, все ж стоит корытом. Я попозже забегу.
— Тогда ладно, — вздохнула Соня. Намерилась захлопнуть дверцу, но только оттолкнулась от нее и, оставив открытой, пошла к своей хате.
— Нехорошо как то все получается, Миша, — проговорила Аннушка, провожая взглядом подругу.
— Все нехорошо. И с женой твоей, и с Сонькой.
— Не надо, Аня.
— Надо, Мишенька, давно надо. С самого начала. Я просто думала, что то вернется, да только как вернуть прожитое. Жил бы ты тихо, спокойно, а тут я, дура…
— Не говори ничего, прошу тебя. Давай завтра…
— Не, Миша, никаких «завтра». Ни завтра, ни послезавтра, ни на Покров, ни на Николу. Молния долго в небе не держится.
— Погоди, что то ты… Давай доедем до тебя…
— Не надо. Не хочу. Я лучше дойду. Я давно себе сказала: вот провожу Сашу в армию — и… и все, Миша. Для безрассудства я уже стара, да и не хочу, чтобы у тебя в семье из за меня было плохо.
Прощай.
— Аня! — потянулся Черданцев, чтобы удержать ее, но Аня увернулась, вылезла из машины.
Захлопнула оставленную Соней дверцу.
«К чему то подобному и шло, — подумал Михаил Андреевич. Положил голову на руки, обнявшие баранку. — Только плохо, что именно сегодня. И именно так. Сегодня им обеим тяжело».
Вышел из «уазика». Аннушка медленно шла мимо палисадников. Не оборачивалась, а когда не оборачиваются, сердце ведь болит сильнее. Зачем она так себя?
Звякнули пустые ведра на крыльце у Сони. Она стояла, опершись на коромысло, и смотрела сквозь голые ветви растущей у дома черемухи на него. Вернее на то, как он смотрит на Аню.
Может, и загремела ведрами, привлекая внимание.
Но Черданцев, обернувшись еще раз на Аню, залез в машину. Включил передачу…
31 декабря 1978 года. Узбекистан.
«Если найдет тебя это письмо, здравствуй. Сотни раз на день я говорю тебе это слово — «здравствуй», мой родной. Почему же и куда ты исчез? Я умоляю тебя откликнуться, хотя бы сказать, что живой. А хочешь, я приеду к тебе в гости? Хоть на две минутки, хоть навсегда…
Мысли пляшут, сбиваются, ты меня извини. Я даже не знаю, если честно, как писать это письмо, то ли о том, что на сердце, то ли просто о новостях. А все от того, что не знаю, как ты относишься ко мне сейчас, спустя полгода после нашего расставания.
Я сейчас снова работаю экономистом. Не смогла больше быть с ребятами, не имею права. Да и в школе смотрели на меня так, словно… Впрочем, что говорить обо мне, во всей этой истории самым крайним оказался ты, это больно, несправедливо. Я даже писала вам в дивизию, чтобы тебя не наказывали. А адрес твой разыскал Черданцев, он передает тебе привет. Виделись с ним на проводах Юрки и Сашки Вдовина. Они десантники, служат в Белоруссии. На проводах видела и Филиппка, но подойти не осмелилась. Ты, наверное, знаешь, что ему ампутировали кисти рук, а сейчас еще начало падать зрение на тот, правый, поврежденный глаз…
Вот и все новости. Сердцем пишу одно письмо, а разумом — вот это. Прошу тебя, откликнись.
По почерку, по словам попытаюсь понять тебя. Хотя боюсь, вдруг все, что было у нас с тобой, — это сон. Лена».
«Если найдет тебя это письмо, здравствуй. Сотни раз на день я говорю тебе это слово — «здравствуй», мой родной…»
— Здравствуй, Лена, — вслух произнес Борис и отложил читаную перечитаную страничку из школьной тетради в клеточку, вылил в стакан остатки вина. Кивнул своему отражению в осколке зеркальца, стоящего на столе, — с Новым годом.
— Товарищ старший лейтенант, — одеяло, служившее дверью, отодвинулось, заглянул прапорщик, дежурный но эскадрону. — Там внизу, в дежурке, Оксана Сергеевна.
— Ну и что?
— Поздравила нас с Новым годом, спросила, где вы. Говорю, сейчас позову.
— Меня нет.
— А я уже сказал, что вы здесь.
— Нету. Исчез, растворился. Остался в старом году.
— Товарищ старший лейтенант… Она пирог принесла, с курагой. Говорит, для всех, кто в наряде. А вы ведь тоже ответственный.
— Я ответственный по эскадрону, а не по пирогу. И вообще, почему посторонние в расположении части?
— Так вроде она не посторонняя. Я ведь об Оксане Сергеевне Борисовой, нашем ветеринарном враче.
